Она, одетая в легкую блузку, видно, что девочка без тех изысков, что называется «грудь пятого размера», легко проходит к стойке. На ногах — туфли, с невысоким каблуком, ноги запрятаны в строгие черные колготки, и серая официальная юбка прикрывает её бедра. На согнутом локте висит такая же строгая, как и вся девушка, сумочка, а из неё торчит книга.

Девушка, и мы не станем сковывать её номерным названием, а просто назовем Девушка, подходит к стойке. Бармен, не очень-то заработавшийся за сегодня, улыбается ей, она кивает ему в ответ, но нельзя сказать, что они знакомы, это такой жест вежливости, когда ты, держащийся в рамках морали, иногда отвечаешь на улыбку совершенно неизвестному человеку, просто потому, что это вежливо.

Как она держит себя, стоит с гордо выпрямленной спиной, как будто ей кто-то примотал к позвоночнику металлический прут, не то, чтобы высокомерно, нет, с достоинством, перелистывает меню и, выбрав наконец блюдо, возвращает брошюру в руки бармена.

— Один кусок пиццы. С копченой колбасой.,— делая паузы между фразами говорит она. Поправляет сама себя, словно это выработалось из детства, когда родители поправляли и следили за каждым её движением, потом она выросла, повзрослела, кого-то из родителей не стало, кто-то просто отселился, решив дать ей пожить одной, но вот эта привычка, слушаться советов, у неё осталось. И когда не стало советчика, она сама стала себя поправлять.

— Только кофе у нас нет,— лопочет бармен, и разводит руками, показывая на пустые чашки, без каких-либо норм сгрудившиеся на столе для посуды. — мы сделали заказ, все как полагается. Взяли у них прайсы, и специально рассчитали все так, чтобы нам хватило на три месяца. И что вы думаете, подписываем договор, ждем привоза. Даже деньги уже перевели на счет. И тут оказывается, они потеряли накладную на товар, и теперь они её упорно ищут, их начальник уперся рогом, мол, это мы потеряли.

— Верите,— проникновенно и прочувственно говорит бармен, и даже в порыве неприкрытого подражания киношным штампам кладет руку на сердце,— Я эту накладную и в глаза то не видел.

Девушка безучастно смотрит на всю театральщину, что закатил бармен, её это и не забавляет вовсе, хотя человек с соседнего столика, его лицо попадает в кадр, не скрываясь, улыбается. Чуть придерживает руку ртом, чтобы не засмеяться во весь голос, он скрытно, оглядываясь через плечо, смотрит, и судя по эмоциям, получает удовольствие.

— Вы знаете, что такое накладная ? — он, похоже, решил добавить в картину немного юмора — не того, что прямиком из сортира доставляется в некоторые картины под неуемный метеоризм, это скорее не слишком тонкие гэги, и все же забавные, а девушка, с тем же каменным лицом отвечает,-

— Прекрасно представляю.

— Нет, правда, — отмахивается бармен, совершенно не слушая девушку, будто и не замечая её,— вот будь у меня накладная, разве бы я её потерял ? Ведь я прекрасно понимаю, что потеряй, я накладную, я останусь без кофе, а кафе без кофе это как…

— Груз без накладной,— вставляет девушка в тот момент, когда бармен, выдумывая очередную остроумную реплику, останавливается, чтобы перевести дыхание.

— Точно,— кивает он, а девушка не дает ему вставить слово, говорит, четко, хорошо поставленным голосом,-

— Чашку чая. С лимоном. Если он у вас конечно есть.

Последняя фраза произносится нарочито серьезным голосом, хотя она улыбается, кончиками губ, и, возможно, глазами, хотя камера не может этого передать, всех тех предполагаемых улыбок, что наполняют её глаза.

Бармен записывает, переносит её слова себе на лист, выдранный из блокнота, подзывает официантку, и та несется, в развевающемся фартуке на кухню, чтобы все это приготовить и подать.

Девушка двигается к столику, она останавливается у клетчатой скатерти, и смотрит на расцветку скатерти, садится и берет пачку. Рассматривает её со всех сторон, словно надеется найти надпись или подсказку, или, может, номер телефона, или еще какую-нибудь осмысленную причину, кроме той единственной, что придет на ум любому. Пачку просто забыли, и в этом весь смысл, и отсутствие его же.

Она достает одну сигарету, водит перед глазами, кажется, она слегка близорука, по-крайней мере девушка приближает сигарету почти к переносице и только потом разглядывает её. И возвращает её обратно в пачку. И убирает сумку на стол, располагает прямо посередине, сдвигает вбок пепельницу и придвигает её к стенке.

Достает книгу, и, пока ждет заказ, погружается в чтение. Камера захватывает обложку, и задерживает, на секунду, стоп-кадром. Бешеные волны синих и зеленых тонов с голубой пеной по кромке они разбиваются о серые, с седой крошкой снега на макушках, скалы, и не бьются дальше, не стараются их проломить мощью стихии, а просто омывают, и движутся дальше, а скалы, сильные и непоколебимые, и оттого немощные, не в состоянии сойти с места и ринуться куда-либо, замирают в вихрях тщательно прорисованных капель. Кажется, капли здесь главные, им все внимание, в них — самое движение, это как легендарный Лист работы Биггля, воспетый Толкиеном — в каплях ощущается жизнь, потому что художник, видно, рисовал не картину, он рисовал эти капли, на фоне скал и волн. И еще старательно вывел надпись квадратными буквами, «Александр Грин. Алые Паруса». И так эта подлинная романтичность книги не совпадала с серьезностью наряда и облика девушки, что возникал вопрос, зачем ей это ?

Камера двигается выше, и фокусирует на лице девушки, успевает запечатлеть ту выработанную с годами торопливость, с которой она достает из сумки очки и водружает себе на нос.

Лицо у неё слишком тонкое и слишком чувствительное для своего образа — это явно тот случай, когда человек холодностью защищается от возможных раздражителей. Тонкие губи, и маленький подбородок, с круглой ямочкой посередине, а еще аккуратный прямой нос, слегка узкие скулы и широкие глаза, которые она периодически прищуривает, пока читает. Прическа не растрепана, собрана в гладкий тугой пук, перекинутый через плечо, но это и не удивительно для её образа. Хотя, кажется, легкая лохматость ей пошла бы, та, что бывает с утра, когда волосы и торчат во все стороны, и совсем не причесываются, и все равно это кажется милым, особенно если волосы принадлежат милой наивной головке, упорно чешущей их по двадцать минут перед зеркалом. В очках лицо приобретает черты определенной задумчивости, скорее даже мечтательности. Девушка, судя по выражению, целиком поглощена книгой.

Подходит официантка, девушка убирает книгу, кладет на стол обложкой вниз, и принимает из рук официантки поднос, раскладывает перед собой пластмассовый нож, вилку, кусок пиццы со свисающим с краев плавленым сыром, и чашку чая, из которой она достает пакетик. Промокает его ложкой, отчего оставшиеся капли заварки струятся вниз, в чашку, и заворачивает в салфетку, делает эдакий бумажный конвертик, и кладет на тарелку, сбоку, чтобы он не мешал.

Камера приближается к девушке, запечатлевает, как она орудует ножом и вилкой, делает два движения, и отправляет получившийся кусок в рот. Будь у меня больше свободы, я бы подошел и заснял её рот, как её губы открываются, и маленький кусочек пиццы проскальзывает сквозь отбеленные зубы, и как она жует. Могу спорить, девушка пахнет ментоловой жвачкой.

И все же, это слишком однотонно и однообразно, прямо Уорхол какой-то, статический кадр, и тонны подразумеваемого смысла, в котором якобы разберется только настоящий ценитель, хотя разбираются в нем, как правило, подлизы, по той простой причине, что смысла там и нет, это просто жизнь, воплощенная мечта героя Кауфмана из Адаптации, который мечтал снять Жизнь. Жаль, но жизнь запечатленная и скрупулезно заснятая сейчас не котируется, все хотят увидеть нечто новое, нечто из того, что называют «событийным наполнением», а какое же это событие, когда простая девушка с улицы ест ?

Начинается оживление. Камера наводится на столик в другом конце зала, у стойки, и показывает нам молодого парня, в непритязательном прикиде, в спортивном пиджаке с заплатками всех известных фирм, начиная от красно-белого символа «Мальборо», и заканчивая эмблемой Формулы-1. Он приминает ладонью топорщащиеся волосы, следы от лака остаются на руке и блестят в солнечном свете, он без малейшего стеснения трет ладонь о черные джинсы, даже не задумываясь, что от этого останется явный след, и подходит к девушке.

А она все сидит и жует пиццу. Камера наводится так, что снимает их обоих, парень с одной стороны столика, несколько нервно потирающий руки, и девушка, сперва не обращающая на него внимания, погруженная в заново открытую книгу, и в свой обед.

— Что читаешь ? — неловко и залпом выдает парень, пытается пристроиться на противоположный стул, и все же не решается.

Девушка поднимает на него глаза, в очках они кажутся потянутыми какой-то дымкой, может, это её скрытая мечтательность, заставляющая её ходить с книгой, и взамен детективам читать Алые Паруса. Смотрит на него, приподняв одну тщательно проведенную карандашом бровь. Закрывает книгу, зажав накладным ногтем место, на котором остановилась, и поднимает к глазам парня.

— А… говорит он, а девушка возвращается к чтению, ловким маневром забрасывает в рот кусок пиццы, и жует.

— Понятно,— добавляет парень. Камера поднимается, чтобы заснять неподдельные эмоции, как он облизывает губы в нервической манере, будто подражает персонажу Оскаровского Леджера, только у него это получается естественнее. Отводит глаза в бок, ищет пути отступления, такие, чтобы не ударить в грязь лицом, и чешет нос, еще одна привычка-паразит, которая показывает неуверенность, не помню, по Фрейду или нет, и если по Фрейду, обязательно где-нибудь упомяну.

— Ты кого-то ждешь ? — все с той же неуверенной непосредственностью выдает парень.

— Возможно,— усмехается девушка. Она чуть приподнимает лицо от книги, и камера умудряется запечатлеть эту усмешку, не злой оскал, а что-то романтичное, как романтичными бывают некоторые шутки. — своего героя. Знаешь таких ?

— Так может это я ? — говорит парень, схватившийся за соломинку, со слепу предположив, что это бревно, а это оказалась соломинка, и он, подсев к ней, и ощутив на себе её отстраненность, почувствовал, что тонет.

— Я жду Грэя, под величавым шелком алых парусов.— отвечает она, — Жду своего Грэя. Как ты думаешь, я его дождусь ?,— и в ответ своим словам она берет сигарету из пачки и закуривает.

Её речь уже не пестрит официальщиной, короткими обрубками фраз, она говорит живо, и даже добавляет какую-то меланхолию в слова, хотя какая может быть меланхолия у девушки, едва достигшей двадцати пяти, а то может и не достигшей, слишком уж свежо она выглядит, хотя и одевается несколько претенциозно.

Парень все не уходит, и даже старается привлечь внимание девушки, пододвигая к ней пепельницу. Девушка сдержанным кивком благодарит и задумчиво рассматривает своего собеседника, еще не добившегося, но стремившегося к титулу «ухажер». Она несколько секунд словно примеряет на него алые паруса своего Грэя, именно так, девушке противно делить своего героя с какой-то простушкой-деревенщиной Ассоль, и наконец, она спрашивает, как-то даже без издевки, и с трогательной серьезностью, даже в такой забавный момент,-

— У тебя есть Алые паруса ?

Парень морщит лоб, берется за подбородок, и водит пальцем вверх-вниз по легкой небритости, уже и не однодневной, но и не проросшей до недельных дебрей.

— Книга ? — спрашивает он,— в ларьке через дорогу есть.

Девушка мотает головой, сдержанно и равнодушно, она снова забирается в раковину замкнутости, и возвращается к книге, перелистывая страницы и самозабвенно посасывая ноготь.

— Так… может… сбегать,— говорит парень, делает паузы между словами. Девушка показывает ему обложку, даже не спрашивает «Зачем?», парень и так все понимает. И выдает,-

— А по мне, Грэй был слишком пафосным.

Девушка поднимает глаза, в них не то, чтобы интерес, но уже какое-то его проявление.

— Он был склонен к красивым жестам,— говорит она,— Сейчас этого не понимают. Ты знаешь, есть вещи, которые делаются не для выгоды, а просто, чтобы полюбоваться содеянным. Вознестись, если хочешь, над серостью. Над этим чаем,— девушка поднимает чашку,— над этим местом, и этими чертовыми с-сигаретами.

Последнее получается как-то вымученно, и парень спрашивает,-

— Пыталась бросить курить ?

— Не важно,— говорит девушка и тушит сигарету в пепельнице, с усилием вжимает её в жестяную плошку, и по краям разлетаются искры. — Так почему Грэй пафосный ?

Парень подмигивает девушке, на что та только пожимает плечами, берет сигарету, и закуривает. Держит у самого рта, затягивается, и неловко кашляет, хриплым и тягучим кашлем, как будто выхаркивает мокроту.

Девушка поднимает брови,-

— Только не говори, что первый раз пробуешь курить.

Парень, а ему явно за двадцать с лишним, мотает головой, снова затягивается, и снова кашляет, еще исступленнее, и трет глаза, слезящиеся от попадающего в них дыма.

— Нет,— говорит он и морщится, и убирает сигарету подальше от себя.

Девушку это начинает откровенно забавлять, она уже улыбается, смотря на потуги парня серьезно затянуться.

— Смотри,— говорит она, берет у него сигарету, подносит ко рту,— старайся сигарету держать справа, правый глаз не так слезится от дыма, как левый. Втяни в себя, немного, во всю силу легких затягиваются только прожженные курильщики, и подержи, распробуй на вкус, и потом выпусти. Все понял ?

Такие покровительствующие нотки голоса, как будто мать, поучающая и наставляющая говорит сыну, что он опять опростоволосился, в который раз спрашивает «Все понял ?», и в который раз верит его самоотверженному кивку.

— Конечно,— улыбается парень и берет сигарету. И снова затягивается, и снова кашляет, протяжно и долго. Роняет сигарету себе на джинсы, пытается её стряхнуть, обжигается и ругается. Девушка уже просто не может сдержать смех, и тихо хохочет в ладошку, над тем, как парень, вытирая выступившие слезы, стучит сигаретой по пепельнице.

— Дурацкая. Дурацкая !

— Видно, это не твое,— девушка забирает у него сигарету, и тушит в пепельнице. — Если захочешь еще раз попробовать, не затягивайся.

— Как это ?

— Вот просто не затягивайся, и все,— говорит она, и обхватывает двумя пальцами челюсть,— держи здесь, во рту, и не выпускай, ни внутрь, ни наружу. Привыкай к табаку.

— Ладно,— разводит руками парень, и поднимает глаза на девушку.

— Так все таки, в чем же ты увидел пафос Грэя ? — спрашивает она, уже теперь улыбчиво, и с явным расположением она отвечает взглядом на взгляд, словно бы решила сыграть в гляделки.

— Он мог бы покрасить обычную жесткую парусину в алый. Получилось бы и правдоподобно, и шикарно. — он, размахом рук, пытается показать размеры, совершенно не стесняясь экспрессивными жестами отвлекать окружающих. — огромная краснющая тряпка в две тысячи метров — это смотрелось бы и с обычной парусины.

Девушка качает головой,-

— Это слишком просто — взял и покрасил. Грэй не маляр, он — чистая романтичная душа, у которого в ладони рай. Помнишь это ?

— Еще один пафос,— ударяется в критику парень, и, чтобы привлечь еще больше внимания, распалить на открытую беседу, начинает жестикулировать,-

— Рай — это то место, где мы никогда не будем. В книге это объясняется, и наши усилия попасть туда раньше срока ни к чему хорошему не приведут. — и, как заправский специалист-литературовед, он направляет указующий перст на книгу,— Там все это указывается.

— Это метафора,— парирует девушка, и в азарте берет сигарету, и, выпустив первый клуб дыма, продолжает,— Рай — это как свобода. Ведь любой, прости, дурак, мог откопать бочонок вина и выпить. А все их несвобода перед правилами и традициями, в этом их беда.

— Да он был мальчишкой ! — говорит парень,— Хочешь сказать, мальчишка разбирается в метафорах ? По мне, он так и понял, что Рай — это Рай, хорошо, хоть, Рай— это не тот бочонок. И, если честно, Грэй так и не повзрослел. В смысле, он вырос, но так и не стал взрослым. Вот от этого его причуды. — и дальше он добавляет свое коронное, с ироничной интонацией,— Его поступки описаны, где ? В книге.

— Склонность к красивым жестам не есть склонность к мальчишеству.

И, повторяя за девушкой умный стиль тяжелых фолиантов, парень добавляет,-

— Но склонность произвести излишнее и неуместное впечатление — это если не чистое мальчишество, то явный намек на него.

— Предположим,— она поднимает палец к небу,— Просто предположим, что это было самоутверждение как склонность произвести впечатление, не более того.

Девушка чуть наклоняется через стол, и говорит,-

— Но ведь это было не только для него, это самоутверждение. Он первую очередь думал об Ассоль, он старался ради неё, он хотел впечатлить, сшибить с ног и влюбить в себя.

И она, улыбаясь добавляет,-

— Разве ты не знал, девушки клюют на красивые жесты.

Но парень продолжает спорить, и в его глазах тоже загорается азарт, и в движениях, нервных, как он мнет пачку в руке, или растирает в чистый табак сигарету, проглядывает этот самый азарт от игры, от противостояния, вечного, между мужским началом и женским. Противостояние в точках зрения.

— Вот именно, он хотел влюбить её в себя, и в этом есть определенный цинизм. Он продумал все детально, и так же детально и педантично, как сделали бы его родственники-педанты, все и воплотил. И заодно любовью девушки и самоутвердился.

— Знаешь, ты просто поражаешь,— восклицает девушка, и улыбается,— по-твоему, цветы — такое же самоутверждение ? И пышная свадьба — тоже склонность произвести впечатление ?

— На родственников,— перечисляет парень, загибая пальцы,— на друзей, на знакомых, это как пыль в глаза, цветочная, от всех тех букетов, что дарят жениху и невесте, которыми заставляют столы и которые вянут на следующий день.

— Циник.— говорит девушка.

— Наивная,— отвечает парень, и притягательно, во весь рот до самых скул растягивает улыбку.

— Уже поела ? — спрашивает он, и показывает на остатки пиццы, на недопитый чай.

— А ты тоже хочешь ? — улыбается девушка, и подвигает к нему бумажную тарелку.

— Вообще-то, я хотел тебя проводить.

— Ты ?

Её удивление поддельно до самых тончайших нитей души, она играет, с ним, с собой, играет в недотрогу. И все-таки сдается, поднимается, убирает книгу, и, перекинув сумочку через плечо, направляется к выходу, и там, у самой двери останавливается и, как бы между делом, бросает,-

— Если хочешь, проводи меня.

Камера фокусирует на парне, с какой самодовольной ухмылкой он сидел только что, и как он срывается, догоняет девушку в дверях и говорит ей,-

— Я все-таки куплю тебе томик Грина. И цветов. Как ты сказала «девушки клюют на красивые жесты» ? Что ж, у тебя будут красивые жесты.

— И еще я куплю тебе сигарет.

На её немой вопрос парень простодушно пожимает плечами,-

— Мне нравится целоваться с курильщицами. Этот их горьковатый привкус во рту, и специфический запах от ароматизированных сигарилл, он намешивается на остальные запахи, её духов, её косметики, и получается коктейль. У каждой девушки свой коктейль. Это как отпечатки, можно узнать в темноте ту, с которой уже общался, просто по этому коктейлю.

— А еще у них горячее дыхание, и мне это нравится.

Камера неимоверным кульбитом сумки успевает запечатлеть парочку, выходящую из кафе. Они еще пока не идут обнявшись, или под руку, как это делали сотни тысяч пар до них, и будут делать после них, но что-то у них явно проклевывается. Первые ростки, которые почему-то восходят не весной, а летом. Хотя, теплой привязанности, густо сдобренной окситоцином, покорны не только все возрасты, но и все времена.

Статический кадр. Неубранный столик, заляпанный плавленым сыром, то тут, то здесь, ошметки от колбасы, и немного пролитого чая и рассыпанного пепла. Рано еще говорит о чем-то большем, чем просто интерес, и такой скупой беспорядок, оставленный после них, тому подтверждение. Они не оставили после себя окурков, смазанных помадой, или таких же салфеток, или прочих благоглупостей, которыми влюбленные, не размышляя ни о чем, будто помечают территорию. Они просто познакомились, а потом взяли и ушли, оставив после себя несколько минут моего фильма.

Антракт.

Статический кадр, скромный беспорядок. К столу подходит официантка, другая, чуть бесцветнее предыдущей, с таким же фартуком, но без короткой юбки. На ней темно-синие джинсы, и сапоги цвета морской волны, и светло-зеленая водолазка.

Она удерживает поднос рукой и меланхолично перекладывает на него чашку, вилку, тарелку, нож, и уносит.

Возвращается она так же неспешно, достает тряпку откуда-то из джинсового кармана и возит ею по скатерти, размазывая пролитый чай, плавленый сыр и пепел, доводит до единой мешанины, и собирает её в тряпку. И снова уходит.

Снять бы это на черно-белую пленку, с дрожанием экрана, и продольными полосами, изредка проносящимися из конца в конец, сфокусироваться меньше на движении и больше на её лице, показать, как ей скучно, и как хочется убраться отсюда, через грустную мелодию передать выражение её лица — и получилось бы кое-что. А так, ничего не получается, рабочий день официантки.

Статический кадр. Чистый стол, с чуть менее, чем наполовину опустевшей пачкой сигарет, и еще даже толком не растраченной зажигалкой.