Подниматель пингвинов — майская сказка

Он усмехнулся и ответил (по-русски):

— Если женщина знает толк в чае, ей нужно делать предложение немедленно.

Улыбка коротким импульсом дернула ее губы, но они тотчас же сложились в строгую мину:

— Франсуа, не зовите меня женщиной!

Ее “щ” забавно напоминало “ш”, сказанное в нос.

— А как же мне Вас звать? — вскинул он брови и обезоруживающе улыбнулся.

Что ж, обезоружить — извечное желание всех французов. Особенно тех, кого судьба занесла в Россию. Видит бог, ему повезло, что сейчас весна…

Она безапелляционно насыпала в заварник две ложки Эрл Грея и чиркнула спичкой: под блестящим чайником, воды в котором было ровно на две чашки, вспыхнул синий огонь.

— Mon dieu, вы нахмурились! — расстроенно заявил Франсуа. — Но я, ma parole, не вижу в вас ничего мужского, кроме…, — он взглянул на коротко остриженные ногти и шишечку на указательном пальце правой руки, — кроме характера.

Он запутался в двух “р”, и прокартавил последнее слово так, что его можно было только что прочесть по губам или угадать. Но прокартавил на редкость забавно.

Интересно, для иностранцев наши потуги говорить на их родном языке так же смешны?

— Ну, что с вами делать? — улыбнулась она наконец, тоже внимательно глядя на свои руки. Маникюр? Нет. Не слишком ли много даров от милой Франции в один день? — Зовите девушкой. La Fille.

— Де-вуш-кой, — по складам произнес он, растягивая удовольствие или опасаясь очередного конфуза. — Девушкой… как же это, — мученическое мышление захватило его лицо. Через секунду оно посветлело, — с очаровательным французским проносом, — радостно заключил он.

Она передернула плечами.

— Чудовищные слова.

— Я вас обидел?

— Вот уж нет.

— Но все же, — произнес он почти шепотом, — я приношу свои извинения.

Улыбка была знаком его прощения.

В черных зрачках, окаймленных темной совершенно невероятного цвета радужкой, плясали голубые отблески пламени.

— О чем вы думаете, Женя?

О чем?...

Все это было нужно — нужно жизненно: учить язык, пройти девять кругов ученого совета в попытках организовать эту конференцию, выписать из Сорбоны молодого профессора-медиевиста, чтобы сейчас, здесь, на ее кухне, этот смешной, не желающий ни под каким видом жить в гостинице, которую, к тому же, не больно-то и оплатили, француз назвал ее по имени. Так, как мог только француз: ударение на “я”. Хотелось с ухмылкой спросить: “Кого?”, но он не понял бы этой лингвистической насмешки.

— Женя’?

Огоньки пустились в демоническую пляску, как пластилиново-гибкие люди на картине Матисса.

— Синяя звезда, — улыбнулась она в ответ.

— Почему — синяя?

— Это сказка, — сказала она ласково, понимая, что он, скорее всего, не читал Куприна. — А вот и чай!

Струя кипятка мощью Ниагарского водопада обрушилась в заварочный чайничек из прозрачного пластика, теряя по пути обжигающие капли.

— Ффф…

Женя зажмурилась. А когда открыла глаза, Франсуа держал покрасневший от ожога палец у своих губ. Не то дул горячим воздухом, не то целовал. Не то — не то…

— Excusez-moi!?

А было здесь что-то толстовское. Она невольно перескакивала на его язык, если после всего, что было, французский нельзя еще назвать своим, в минуты непонимания или неловкости. “Или-или”? А в информатике, кажется, есть форма “и-и”. Да. Пожалуй. Очень кстати вспомнилось….

Его лицо не изменило выражения… отечески встревоженного. Он все еще выдыхал через тонкие скрытые под легким черным пушком губы теплый воздух, было не намного легче, но… легче. Спокойнее. Уютнее что ли..?

— Мама’ всегда так делала, — полушепотом сказал он. — Всегда помогало.

— Как в сказке, — усмехнулась она, накрывая пенящуюся заварку крышечкой.

— Вы верите в сказки?

— Не верю.

— Но читаете их все время.

— Да…

Она вынула свою руку из его, казалось, окостеневшей во внезапном порыве заботы.

— Читать и верить — не одно и то же, верно ведь?

Он вызвался разливать чай самостоятельно.

Вы же не хотите обжечься снова?

— Готово, — две сервизные чашки плавно опустились на стол. — Время пить чай, Женя’.

И она под давлением его взволнованного взгляда принялась тщательно дуть на содержимое чашки, умиротворенно вдыхая консервативный английский аромат.

— Il est venu le temps des cathedrals, — усмехнулась она.

— Oui, — он сделал глоток. — А сахар есть у Вас?

Она рванулась к шкафчику, сакральному месту, хранившему все ее чайно-кофейные богатства, рванулась отчего-то так быстро, будто он, Франсуа, попросил противоядие. Или яд…

Чай был спасен, и интурист-литературовед удовлетворен его качеством. Он сделал еще глоток, и уголки его губ поползи вверх.

— А “Notre Dame”, кажется, перевели на русский?

— Вы знакомы с переводом?

— Нет.

— Ваше счастье.

У счастья всегда есть имя. Возможно, имя это Божьей Матери, а, может, этой маленькой филологини с чересчур поспешными движениями и короткими ногтями, или Брюно Пельтье, который принимается петь каждый раз, когда у нее звонит телефон….

Читает ли она по глазам? Лучше, чтобы не читала.

Самая незавидная учесть — книги. А уж коли она тебя постигла, лучше быть древнескандинавским эпосом, чем хрестоматией для начальной школы. А он, похоже, был хрестоматией. Отдать ему должное, для восьмого — “тире” — девятого класса.

Но все же слишком не похоже на очередной служебный роман. У нее — ни модной стрижки, ни ярких губ, ни маникюра — в который раз…. Ни того нелепого щебета молодых аспиранток, которые, будучи на полголовы выше своих сокурсниц, выбились в науку и завязли там в надежде на сильную мужскую руку помощи. Впрочем, небескорыстной.

Так странно — сидеть не в хоть-сколько-нибудь-звездочной гостинице, а в этой маленькой квартирке, в крохотной кухоньке на рассохшемся стуле и пить чай с этой девушкой, больше все-таки похожей на женщину, ибо так смотреть может только женщина, и только несчастная. Очень…

Запел Пельтье.

Она не повернула головы и не протянула руку с обычной для нее поспешностью.

— Вы не возьмете трубку?

Женя кивнула на часы.

— Я не совершаю деловых звонков после семи. И не принимаю их, конечно же.

— А вдруг…

Не задавай вопроса, если не знаешь, что будешь делать с ответом.

— А вдруг это личный звонок?

Она коротко усмехнулась.

Античная мудрость не пригодилась: в другой раз.

— Если женщина… кхм. Если девушка имеет вкус в музыке…

Спокойный взгляд, и ничего более, но в этом взгляде — больше, чем во всех словах, которые знают ее и его языки.

— Словом, у меня есть уже два повода предложить вам руку и сердце.

У нее несоизмеримо больше достоинств, чем эти два, а недостатков, впрочем, больше, чем на голове волос. И почему-то думается, у него дела обстоят так же.

— Вы берете в жены чай и музыку, Франсуа, — она поставила пустую чашку на стол. — А женитесь на всем остальном.

— Но и вам, Женя’, достанутся не только рука и сердце, но и все мое бренное тело.

— О, я не выйду за вас, даже не просите.

Вторая пустая чашка встала по соседству с первой. На дне ее плавали две растерзанные чаинки. В глазах Франсуа мигнули огоньки азарта, полагавшиеся ему и как ученому, и как молодому еще человеку.

— Вот как, — сказал он по-французски. — Почему нет?

Такое лицо, как у него, она видела лишь однажды — на полотне мастера Пинтуриккьо — и то, оно не было так выразительно и живо — холсту не под силу, как бы ни был хорош мастер, запечатлеть жизнь как она есть. А под этими кудрями, по этим губам и в этих глазах текла жизнь. Жизнь, которая пересечется с ее в одной точке, а потом, будь расстояние бесконечно малым и стремись угол этого геометрического несчастья к нулю, пойдет своим путем. “Математике известна настоящая трагедия…” Интернет иногда подбрасывает любопытные мысли, что ни говори…

И Евклид не меньше поэт, чем Тома’ или Готфрид Страсбургский.

— В память о наполеоновских завоеваниях, — улыбнулась она.

Франсуа звонко хохотнул.

— Разве я похож на Наполеона?

— Недостает орлиных глаз.

— Неужели! А в остальном?

— А в остальном — совершенно не похожи.

Сквозь шторы перестал проникать слабый вечерний свет, лишь узкая полоска красного на горизонте напоминала, что мир не слишком спешит погрузиться в сон. В кухне было совсем темно. Но не включать же свет из-за такой мелочи.

— Может быть, — начал Франсуа с той откровенностью, о которой гостеприимные хозяева не смеют мечтать. — Еще чаю?

Его рука упала на стол рядом с пустой посудой. Вместо холодного стекла — уютное тепло человеческого тела. Но не его собственного. Раз так, выбор невелик. Ощущение продлилось мгновение.

— Тогда, — она шумно потерла запястье, — налейте в чайник воды. Там было ровно на две чашки.

Шум воды ненадолго наполнил глухое пространство четырех квадратных метров, а после снова чиркнула спичка, и снова заплясали под блестящей сталью голубые языки пламени.

Франсуа отогнул угол занавески, и сказал, в частности ни к кому не обращаясь:

— Прости им бог — и те и другие безобразны…