Пап, ну давай поговорим, хоть ты давным-давно у Бога.

А я, скиталец-пилигрим, иду — куда ведёт дорога.

Что помню, с детства берегу?

Твой образ...

Ваши с мамой ссоры...

Закат...

Я — за тобой бегу и мир взрываю диким ором:

— Папулечка, не уходи!

Реву...

Узкоколейка — зыбкой...

Коленки в кровь...

Ты — словно джин — растаял сизоватой дымкой.

Потом...

— "Всё папе расскажу!" — кричали дети, коль обидят.

А я... лелеяла мечту, что навестишь мою обитель хрустально-золотистых снов, где счастье детское без крапа, где чуткий камертон — любовь — звучит высокой нотой: папа.

До синяков и до кровИ дралась, когда тебя хулили. Ботинки старые твои всегда свидетелями были.

Их — я показывала тем, кто называл меня байстрючкой, кто говорил, что твой гарем пополнен вновь залётной сучкой.

Доказывала: ты — придёшь! Ты есть, но ты — в командировке!

Ты не пришёл.

С годами ложь простилась маленькой плутовке.

Быть может и сильна я тем, что было без тебя непросто?!

Мечта о встрече, как тотем, меня хранила от сиротства.

Не довелось... Обид гряда вела тебя к иным пенатам.

Но, что б там ни было, — всегда: ты — надо мной, во мне и рядом.