Морозец стучит колотушкой, танцует метель полонез.

А я в отчем доме — как в сказке! — царевной лежу на печи...

Висят и грибы, и колбаски, у ног Котофеич мурчит.

Стреляют поленья-хлопушки, а мама толкует про быт

И мне в алюминиевой кружке на припечке сливки томит.

На стенах в рядок — фотоснимки, пыхтит самовар — медный франт,

И к деду в усы лёгкой дымкой от чая летит аромат.

— Мамуль, ты чего замолчала? Насыть сердце музыкой слов!

Давай, расскажи, что бывало, про веру, надежду, любовь...

По фото видать — ох, форсила: часы, ридикюль, макинтош...

А знаешь, ведь я сохранила твою бирюзовую брошь.

Достану её — слёзы градом, и вижу: концлагерь, зола...

Ты, выжив, за брошь в сорок пятом недельный паёк отдала.

И помню рассказ твой о папе... Любил он и шик, и размах...

Пришёл на свидание в шляпе и в тесных чужих сапогах.

Терпел, хоть отплясывал сальса... А после, уже через год,

Найдёт голубиные яйца — глазунью цветком поднесёт.

Ой, всё за тебя рассказала! Но, кажется, прячешь ты грусть?!

— Дочушка, поспи мало-мало, а я за тебя помолюсь...

Вдруг, словно разрушив основы, шепнул новый день мне: — Вставай!

Рассыпался мой берестовый, лубочно-бесхитростный рай.

Надену на душу кольчужку и с правильной встану ноги...

А фибрами чую: — Дочушка, ты только себя береги.