Яркое. Мое радиоактивное небо, осыпавшееся песочным вихрем на ладони господина пустыни. Сонное, как огромная змея, как ящерица, что под ним нежится, как хамелеон, совмещающий сразу несколько плоскостей зрения.

С ума сошедшее, едва не слетевшее с орбит, пережившее столетие ядерной зимы. Целое столетие снега — каково это? Холодного, пушистого, мягкого снега. Белого. Яркого. До горизонта и слепит глаза.

Навзничь, раскинув руки, рисуя снежинку своим телом.

Песок сыпется сквозь пальцы. Просыпается. Ветром — раз-два-три — бьется в лицо, слепит, жжет открытую кожу. Ищет товарища для игр — несчастный ветер, потерявший листопад.

Небо — синее, выжатое, ставшее твоей кровью. Небо — белое, исчерканное шрамами бури. Небо — теплое, сухое, больное на ощупь.

Сознание давно потеряло ориентиры и вешки в пустыне, барханы в очередной раз сменили положение, энергия волн не утихает и солнце — все тот же желтый карлик. Навзничь. Белое. Яркое.

Ветер погребает тебя в стеклянном куполе, в запаянной колбе песчаных часов. Один переворот — восемь с половиной минут, и, может, ты даже сумеешь задержать дыхание. Время сыпется медленно-медленно, ты можешь пересчитать каждую песчинку. Сужение поля зрения, боль в легких, перестаешь чувствовать пальцы.

Белое. Только небо. Только яркое.

Восемь минут. С половиной.

Достаточно, чтобы заварился кофе в закопанной в горячий песок джезве.

Не забудь добавить корицы.

Не забудь: восемь с половиной.