Честные глаза — Или нищ прииде ко мне...

Вы когда-нибудь видели, как захлопываются двери рая? А как плачет Бог? Видели. Вот и я однажды увидел, как сияющие золотые ворота, парящие над нашей грешной землёй, вдруг захлопнулись, точно кто-то невидимый спешил запереть их до того, как в них ворвётся оголтелая колесница. Да что это я, в самом деле, начал — колесница, ворота... Сильна в нас образность, ох сильна, не скрыться от неё, всю жизнь метафорами изъясняемся, а до сути всё равно добраться не можем. Ну раз уж начал в таком духе, то и продолжать так же следует, а то нехорошо на полпути останавливаться и на полуслове прощаться.

Так вот, увидел я вдруг, человек неверующий, как это может выглядеть, да с досады на себя и сплюнул. Это же надо дожить до такого: средь бела дня мерещится картина захлопывания райских врат, всё окружение моё виновато — других тем для разговора не имеет. Представилась такая картина, да как мелькнёт шальная мысль, эх, думаю, передо мной дверь-то, то есть ворота рая, закрылись, меня за грехи мои не хотят пускать. А пуще всего за неверие! Вот как меня обработали-то, чуть было сам не перепугался. А потом вспомнил: я же атеист в третьем поколении, друзья атеисты, учителя в атеизме взращивали, а я чего-то еще сомневаюсь, ещё пути соизмеряю. Соседи верующие поселились, ой, братцы, пугают меня они иногда, где же это видано, на каждую церковь креститься, а по праздникам храмы осаждать! Не понять мне! Я с ними любезен сейчас, а какие бывали раньше словесные битвы — вспомнить любо! Но ничего, теперь смирно сосуществуем: я им верить не мешаю, а они меня не учат. Да и зачем мне эта наука их? Но отвлекся.

И вот врата райские привиделись, да захлопнулись, а я сейчас же думку думать: кто видел, как Бог плачет? И показалось мне, что и это вижу я, как огорчен Бог и плачет, точно в любви обманулся. Ох, наваждение!

Ну и бросился я ум свой проветрить, а мысли только на тему религиозную крутятся. Тьфу ты, спасу нет от них! Делать нечего, думать пришлось.

Что по сути мы о рае знаем?

***

Серапион проснулся от пронзительного звонка будильника, еще полусонный машинально нажал на кнопку, зевнул, размял затекшие кости организма, наконец, решил вставать. Пусть день выходной, подъем ранним утром был необходим, если он хотел попасть к началу службы; вся семья Серапиона, то есть он и мать, Агриппина Игнатьевна, отличались набожностью.

Когда Серапион вышел из комнаты, к нему быстро подбежала мать, схватила его руку со словами:

 — С Праздником, сыне!

 — С Праздником, матушка! — ласково пробасил сын, подставляя щеку губам старушки и, в свою очередь, целуя ее.

 — Серапион, надень чистую белую рубашку, я ее погладила вечером.

 — Спаси Господи, матушка!

Серапион улыбался, наполняясь благочестивым настроением.

Спустя полчаса сын и мать чинно шествовали в церковь, находившуюся на соседней улице, пытаясь настроиться на торжественно-покаянный лад, их молчание иногда прерывалось вздохами, при этом оба покачивали головой: на их глаза попадались грешники, не заботящиеся о спасении своей души — девушки в коротких юбках, неприлично оголявших ноги, пьяные юноши с початой бутылкой пива, равнодушная толпа идущих по своим делам людей.

 — Мало, сыне, мало кто вспомнит сейчас о Празднике, позаботится о душе, поспешит в святую церковь... — сокрушалась седая Агриппина Игнатьевна, крепко держа взрослого сына за локоть.

Свершив крестные знамения с низкими поклонами, семья вступила на церковный двор, каждый из них приобрел восковых свечей, в разную цену, с тем расчетом, чтобы поставить их к каждому образу, и, снова перекрестившись, вошли в храм.

С радостным сердцем перешагивал Серапион порог храма, истово молился, добросовестно кланялся, с пламенною верою возжигал свечи. Прекрасно знакомый с церковным этикетом, он не совершал никаких глупостей, четко зная, когда, что и как следует делать, будучи весьма благочестивым, отмечал про себя новоначальных, определяя их по некстати сделанным поклонам, торопливому крестному знамению, неуверенному поведению, иногда это его раздражало, и он позволял себе такие суждения: «Не умеете молиться, нечего в храм лезть, дома совершайте молитвы!». Вообще он был очень хорошим человеком, так считали все, включая его самого. Серапион горел, его молитва, чистая и искренняя, воспламенялась при звуках колокола, эта музыка казалась ему небесной. Он стоял в храме, иногда поднимая очи к небу, внимательным взглядом всматривался в фрески, так что ему казалось, вот-вот с них сойдут Ангелы, чтобы протрубить о Втором Пришествии Христа.

 — Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного! — с умилением и страхом шептал этот крупный мужчина, набожно крестясь

Серапион искренне не понимал, как люди могут не верить в Бога, не славить Святую Троицу, не молиться Господу Иисусу Христу. Сам Серапион уверовал в первое же свое посещение храма, он никогда не знал тех терзаний, которые сопутствуют сомневающимся; он не сомневался ни в чем, он верил Слову Божьему.

Началась служба, движение прекратилось, и в торжественной тишине голос священника успокаивал, звал к вечному, прочь от мирского, в храме было немноголюдно в этот утренний молитвенный час. Серапион вслушивался в каждое слово, мысленно повторяя про себя слышанное, с наслаждением вдыхал аромат воска, смешанный с кадильным дымом, весь участвовал в службе, полной, как всегда, смысла и неземной радости. На исповедь он не пошел сегодня, за что не преминул себя укорить, поэтому с особым тщанием просил прощения, усердно кланяясь на каждое «Господи, помилуй!».

По окончании Божественной Литургии, поцеловав Крест, Серапион подошел к любимому образу, долго там стоял, а завершив молитву, поспешил под благословение духовника, — он очень любил этого священника со светящимися добром глазами, тихой речью, гладкой кожей руки, — преисполненный умиления, еле сдерживая слезы, Серапион вышел из храма. На паперти храма и у ворот стояли нищих обоих полов, разных возрастов, кто словом, а кто взглядом выпрашивавшие милостыню. Серапион, нащупал в кармане мелочь и, не глядя, стал раздавать ее просящим:

 — С Праздником! С Праздником!

 — Спаси Бог! — слышался тихий ответ.

***

В хорошем расположении духа Серапион с матерью вернулся домой, позавтракал, а затем, удалившись в свою комнату, решил посвятить свободное время чтению чего-либо духовного, дабы не растерять это возвышенное настроение. Выбрав подходящую книгу, Серапион с головой ушел в него.

Когда в окно стали долетать фразы с улицы, Серапион вдруг прислушался, по нескольким словам уловив, что речь шла о церкви. Он выглянул: по его окном остановившиеся мужчины довольно грубо поносили религию и церковь. Серапион, наполнившись праведным гневом, вскоре к ним вышел, с жаром проповедника стал защищать Православие, попутно порицая этих богоотступников и еретиков. Над ним смеялись, но это не могло смутить Серапиона, верного сына Церкви, он был задет за живое и страстно желал, чтобы кара Господня немедленно настигла безбожников.

 — Господа, побойтесь Бога! Бог не бывает поругаем! Вы знаете, сколько случаев собачьей смерти было у таких как вы раньше? — злорадная улыбка коснулась разгоряченного лица Серапиона.

Он долго громко говорил, обличал грех, призывал имя Бога, защищал церковь, восхищался религией. С ним устали спорить, кто-то, не выдержав, ушел, оставшиеся с любопытством смотрели на сердитого защитника Православия, он же смотрел на них с яростью, ненавидя ересь в любом виде, из любых уст. Спор прекратился, Серапион с чувством победителя покинул заметно поредевшую компанию охальников, вернулся домой, снова принялся за чтение.

 — Серапион, дорогой! — в комнату постучала мать. — К тебе пришел Люциан!

 — Спаси Бог, матушка, я иду.

На самом деле, Серапион не обрадовался приходу. Этот человек вызывал у него неприятие, в первую очередь тем, что не был христианином, вместо веры истинной верил какой-то, по мнению хозяина, ерунде. Но сам гость буквально обожал Серапиона, чего не могли понять ни окружающие, ни сам Серапион.

 — Здравствуй, Серапион Вениаминович! — в коридоре мялся этот нескладный человек, чем еще больше стал неприятен хозяину.

 — Здравствуй, проходи. — подавив чувство неприязни, на все равно холодно ответил Серапион, кладя книгу на тумбочку. — Очень рад. — они прошли в комнату. — Как живешь?

 — Да оно-то и хорошо, и в то же время не очень. — честно ответил гость.

Серапион отвел недовольный взгляд, он не любил выслушивать жалобы.

 — Серапион Вениаминович, а ты счастливый человек?

 — Счастливый, даже очень.

 — Вот и я вижу, что счастливый. Хотя сам не знаю, что это такое.

 — Как минимум наслаждение тем, чем позволено наслаждаться.

Люциан восхищенно смотрел на своего кумира.

 — Я восхищаюсь тобой, Серапион Вениаминович.

 — Не сотвори себе кумира. — прервал Серапион, строго посмотрев на собеседника.

Тот втянул голову в плечи, виновато уставившись на хозяина:

 — Не сердись, Серапион Вениаминович, ты единственный человек, готовый меня, одинокого, слушать.

 — Прекрати ныть. Вам вообще-то — насмешливо произнес хозяин. — всегда положено быть веселыми и радостными, в отличие от христиан, какими вы их себе представляете.

 — Зря ты так, Серапион Вениаминович. Я хочу быть твоим другом, в чем-то желал бы походить на тебя.

Серапион вздохнул, — и разговор, и собеседник становились ему все неприятнее, — но вскоре принял приветливое выражение лица:

 — Ты же знаешь, что я недолюбливаю тебя и вряд ли смогу изменить свое отношение в ближайшем будущем.

Люциан отвел огорченный взгляд.

 — А если я стану христианином, мы сможем подружиться?

Вопрос был неожиданным, так что Серапион даже задумался.

 — Не уверен. Но возможно.

Лицо Люциана просияло:

 — Я был бы счастлив, Серапион Вениаминович, ведь я совсем одинок, друзей нет, родных нет, близкой души нет.

 — У тебя нет души. — уверенно произнес Серапион.

Люциан удивленно поднял бровь:

 — Но ведь твой бог всех наделил душою.

 — Верующих в Него.

 — Твой фанатизм меня удивляет. — гость покачал головой.

Серапион в ответ прищурился, но не стал продолжать этот разговор, к тому же в это время в комнату зашла мать, неся обед.

 — Серапион, покушай. Вы будете?

 — Нет, благодарю. — отказался Люциан.

Обедал Серапион в тишине, так как Люциан не стал мешать трапезе своего благодетеля. Поскучневший Серапион принес ему книгу, которую читал до прихода гостя, и тот тихо листал ее, изредка задерживаясь взглядом на какой-либо фразе.

 — Я почию, друг мой.

 — Да, благодетель, отдыхай. Я рад, что ты уделил мне частичку своего времени.

Серапион хмуро бросил, чтобы тот прекращал свой словесный поток, унял лесть и оставил его, наконец.

 — Конечно, Серапион Вениаминович. — виновато прошептал гость, втягивая голову в плечи. — Я сейчас уйду. А что ты планируешь делать вечером?

Серапион догадался, что Люциан не хочет уходить, а был бы не против продолжить разговаривать с ним.

 — На службу пойду вечернюю.

 — А можно мне пойти с тобою?

 — Тебе нельзя внутрь. — досадливо ответил хозяин.

 — Так я у ворот постою. Ты всегда так интересно говоришь о вере, что мне кажется, будто церковь — это одно из самых чудесных мест на свете.

Серапион мгновение помолчал, но согласился на сопровождение Люциана. Тот с виноватою улыбкой ушёл, чтобы вернуться через два часа, когда семья будет собираться в храм.

***

Послеобеденный сон пролетел стремительно, Серапион, разбуженный матерью, несколько минут нежился в кровати, прежде чем встать одеваться. В белоснежной рубашке он встретил вернувшегося Люциана, мать подхватила сына под руку, и все отправились в храм. По дороге Серапион Вениаминович приводил аргументы непобедимости христианской веры Люциану, убеждал его в необходимости спасения. Некоторые суждения страдали противоречивостью, Люциан удивлялся, но молча. Подойдя к храму, Серапион рукой остановил приятеля, чья покорность снова вызвала в нем раздражение, перекрестился, прошел на двор, вскоре скрылся в храме. Над головами звонили колокола, на службу текла толпа людей, обтекая стоявшего как пень Люциана, который смотрел на золотой крест, венчавший купол храма.

На обратном пути улыбающийся Серапион, заметно подобревший к Люциану, встретил друга, с которым повел веселую беседу, было заметно, что друг очень приятен Серапиону Вениаминовичу, в отличие от плетущегося позади Люциан. Вдруг оба друга обернулись, Люциан остановился со смущенною улыбкой.

 — Вот, полюбуйся: экземпляр — креста нет, в Бога не верит, а за мной хвостом мотается, прекрасно зная о моей нелюбви к нему.

Друг рассмеялся, и они продолжили путь.

 — А я почему с ним вожусь? — продолжал Серапион. — Мне его жалко. Да, жалко эту заблудшую душу, лишенную света истинной веры.

 — Ну ты, брат, святой! — покачал головой друг.

Серапион переглянулся с матерью, принял строгое выраженике лица.

 — Нет, я не святой, но считаю, что следует всю жизнь посвящать Богу и следовать за Христом.

Серапион обернулся к отставшему Люциану:

 — Не отставай. Я желаю спросить у тебя кое-что.

 — Спрашивай, Серапион Вениаминович.

 — Вот ты стоял у храма, какие чувства наполняли тебя?

 — Любопытство, Серапион Вениаминович. Мне интересно, как там внутри, ведь снаружи блестит золото, а внутри?

 — Внутри свет неземной и благодать. — благоговейно подняв глаза к небу, отвечал Серапион.

 — Говорят, что служители церкви сами нарушают заветы богов.

 — У нас один Бог! — прервали Люциана разом все.

 — Простите. Но все-таки говорят, будто не найти в церквах благочестия и... святости, а есть там только лицемерие верующих и ложь служителей.

 — Это говорили отпетые еретики, безбожники, одержимые дьяволом люди! В нашей Церкви ты найдешь беспримерный подвиг святости, почувствуешь Бога. Впрочем, если на то будет воля Божья. — в голосе Серапиона послышались нотки смирения.

 — То есть, я сам ничего не смогу увидеть? — изумился Люциан.

 — Сможешь... — хмыкнул Серапион Вениаминович. — Да ты даже еще не крещен.

Серапион повел длинную речь, которую обращал к оставленному благодатью, убеждая того, что Люциан не поверит без помощи и милости Божьей, по своей неспособности увидеть свет. Его слова находили поддержку и матери и друга, согласных с проповедью. Глаза Люциана по ходу рассуждения становились то грустными, то удивленными, на губах застыла снисходительная усмешка, но само лицо выглядело радостным.

 — Серапион Вениаминович, ваш дом. — вежливо прервал Серапиона Люциан и, чуть поклонившись, ушел.

Серапион смотрел ему вслед несколько секунд, удивляясь на себя, возящегося с таким ничтожеством.

 — Господи, слава Тебе. — прошептал он, после чего направился домой.

***

Остаток дня для Серапиона прошел в душеспасительных беседах с другом, а после ухода того, — с Агриппиной Игнатьевной.

 — Эх, матушка! — загадочно улыбнулся Серапион. — А не съездить ли нам с вами в далекий монастырь?

 — Это, конечно, можно, сыне, конечно, можно. — протянула мать.

 — Помолиться ко Господу о спасении души, поблагодарить за милость Его к нам от века.

Вид Серапиона стал мечтательным. Помолчав немного, он продолжил:

 — Как же в доме Божьем-то хорошо, матушка! Лепо, лепо! Вот брошу все, матушка, поступлю в монахи, как вы считаете, хорошо?

 — Хорошо, сыне, хорошо.

Серапион Вениаминович поднялся с кресла, в котором сидел после ужина, задумчиво оглядел комнату:

 — Все-таки жаль мне этого потерянного Люциана, отступников жаль, еретиков, не спасутся ведь. А у меня душа нежная к людям, вот и веду за собой кого могу, на путь истинный наставляю. Бог так хочет. Слава Богу за всё!

 — Слава Богу! — перекрестилась Агриппина Игнатьевна.

 — Ну, матушка, время спать, доброй ночи! — поцеловав старушку в еще гладкую кожу щеки и взяв благословение, Серапион отправился к себе.

Готовясь ко сну, творил Иисусову молитву, привычным движением руки снял с полки молитвослов, отлистал на страницу с молитвами на сон грядущим, стал на молитву. Он все проговаривал с жаром, даже не смотря в книгу, ни разу не исказив ни полслова, в нужных местах ставя ударения, кланяясь, где положено, отгоняя мирские мысли.

 — Или нищ прииде ко мне и презрех его... Господи, прости, отвлекаюсь, но, кажется, нищих не обделил, а приходили ко мне заблудший этот и друг мой милый... Ох, вернусь к молитве.

Когда Серапион лег, потушив лампу, он долго смотрел в темный квадрат окна, ничего не различая.

— В руце Твои, Господи Иисусе Христе, Боже мой, предаю дух мой... — зевнул Серапион, прежде чем уснуть крепким спокойным сном.

***

Помните, начал я про рай говорить-то? Так вот, а что мы вообще о рае знаем? Что был, есть и будет? Хе-хе, вот, в самом деле, вопрос смешной. Дескать, предки, простите, прародители наши, ох согрешили, оттого изгнаны и были. Как меня уверяли, так сказать, люди компетентные, в рае было тепло, ходили говорящие звери, и люди всегда видели бога. Впрочем, он, видимо, их не всегда отыскать в раю мог. Самое интересное, те же люди убеждают, будто на земле сразу всех видит и обо всех всё знает. И вот мне вдруг интересно стало, а новый обещанный рай — какой он из себя? И есть ли опасность, что опять навсегда двери захлопнутся? Вот на старости лет вопросы задаю какие!

Заболтался я с вами страшно, так что, извините, отправлюсь отдохнуть.

Образы завешены прозрачными тканями уже в притворе. Непривычно громко раздаются шаги в святом месте, непочтительно гулко звучат там, где надлежит передвигаться на цыпочках. Вот так. Полумрак храма наполняет его большим величие. Освещение выключено, и только у каждой иконы, скрытой прозрачной тканью, горит свеча. Из полумрака выскакивает фигура старушки, навстречу ей выплывает другая:

— А что, службы нет?

— В верхнем храме.

Обе направляются к лестнице, огибая по пути забрызганную краской стремянку.

Тишина и полумрак нижнего храма, вызванные ремонтом, против торжественной литургии в верхнем храме. По лестнице, гулко стуча каблуками, спускается девушка в мини-юбке, голова покрыта. Поклонившись в направлении царских врат, она выходит в ослепительно белое от снега утро декабря.

***

Говорят, существует инструкция, как достичь рая, однако мятущийся ум и там умудрится обнаружить противоречия. Как я понял, суть инструкции — соблюдай заповеди несмотря ни на что, тогда, быть может, попадешь в рай. А, быть может, и не попадешь; не стоит забывать, у бога тоже свобода воли и выбора.

Но что меня всегда радовало, так это неподкупность бога, вот, явишься на суд после смерти, а там все честно. По крайней мере, так уверяют.

Он не помнил, как с ним произошёл этот духовный переворот, лишь смутные воспоминания были доступны ему. Но так ли важен процесс, когда он обрёл счастье? Неважно, сколько на это ушло времени — день, месяц или несколько лет. Важнее результат, а в его случае — обретение Веры. Вера в Святую Троицу стала смыслом его жизни, новой избранной им жизни. Теперь каждый день виделся ему Божьим, а молитва заняла в его сердце важное место.

Но чем пламеннее была эта Вера, тем более холодными казались посещавшие его иногда сомнения. Привыкший в прежней жизни нападать на Веру и Церковь, он и теперь не был полностью свободен от греха. Но сейчас стало легче бороться, видимо, молитва наряду с новым отношением к миру помогали преодолеть страсти.

Сегодня он благоговейно достал с полки Библию, перекрестился, прежде чем открыть святые страницы. Эта Книга заставляла его переживать множество разных эмоций — от дикого ужаса, трепета перед священным до умильного пролития слез при мысли о жертве Спасителя. Это было причиной краткого по времени прочтения. На этот раз он читал меньше обыкновенного, на глаза набежали слезы, вскоре хлынувшие неконтролируемым потоком. Выплакавшись, он встал, прошел несколько раз по комнате, думая о причине такого волнения, а затем опустился на колени перед образом Иисуса Христа. Помолчав, он начал говорить тихим прерывающимся шепотом:

— Господи, я осознал, как грешен перед Тобой! Маловерен я, преступно маловерен... Разве не обещал Ты, что гора ввергнется в море по слову верующего Тебе на горчичное зернышко? Вот Твоя мера веры, но я и эту Веру не могу в себе разжечь! Но я уверую, Господи, и тогда по слову моему и обещанию Твоему шагнет гора в море...

Больше он ничего не говорил вслух, а лишь молча смотрел перед собой. Он молился, в моменты сильнейшего напряжения закрывая глаза, чтобы позволить открыться духовным глазам сердца.

***

Попадается на твоём пути человек, ты смотришь на него, вроде не примечателен ничем, а услышишь первую фразу или понаблюдаешь за ним какое-то время, понимаешь — перед тобой праведник. Нет, не так. Перед тобой — Праведник. Или вчитаешься в жизнь непременно аскета и страдальца, а вздох уже грудь разрывает — Праведник. Но, бывает, встретишь другого, он даже сияет, на лбу "ПРАВЕДНИК" высечено, внешне на божество похож, но не лежит душа к нему, ложь чувствуется.

Посмотрите, сколько святых только в календаре значится, а иных житие даже не цепляет, думаешь недоуменно, как они в святцы-то попали. Да с этими уж разговор вести трудно, но ведь у живых ещё праведников стоит совета взять, как жить по-божески? И что значит 'спасение'?

Иногда, проходя мимо храма, он чувствовал, как его тянет туда, что он безотчетно завидует людям, верующим с детства, пусть и наивной верою. Ему казалось, что внутри можно найти ту чистоту, о которой так тосковал! И в такие моменты хотелось стать ортодоксом, уйти от всех кошмаров, преследовавших его, окаянного.

В свое время он пробовал использовать религию, хотел заставить ее спасти его от довлеющих кошмаров, укрепить дух, но в итоге погоня за этим миражом превратилась в боль другого характера, от которого теперь он пробовал искать спасения в фанатизме. От того на его полках можно найти религиозную литературу, а за шкафом спрятаны иконы. И вдруг он выпрямился на кровати и спросил себя вслух:

— Зачем? Зачем я покупал эту литературу?

И тут ему стало смешно. Он хохотал, откинувшись навзничь на кровати, чувствуя дикую боль в спине от не очень-то удобной позы, хохот душил его. Это же смешно. Ну правда — разве не нелепость ныть, что не можешь войти в церковь и пустить ее к себе, а самому читать религиозную литературу уже год, не отдавая в этом себе отчета?

Он не мог причислить себя к глубоко верующим людям, слишком долго пытался примирить атеистическое мировоззрение и церковную пропаганду. От этого и тяжело, так как приходится служить двум господам — толпе и Богу. Он не ходил в храм, не соблюдал праздников. Но ему все время казалось, будто церковь являет собой чудесный светлый мир, однако, сил понять и войти ему не доставало. Он никогда с гордостью не называл себя христианином, но он не мог позволить себе и оскорбления веры, ересь, считая это недостойным поведением.

А теперь ему надоело идти на компромиссы, ведь они никогда ни к чему хорошему не приводят. В вопросах веры особенно.

— Если я не понимаю, то лучше и не лезть. — говорил он друзьям.

А про себя боялся сойти с ума от постоянного внутреннего вопроса, верует ли он?

— Да какая разница! — вскрикивал он иногда, досадуя на себя.

Он не смог войти в сообщество верующих, в церковь, но находил низким смеяться над одной какой-то церковью, религией и пр. Смеяться — так над всем, или уж совсем не смеяться.

— Счастлив ли я, глубже познав православие? — спрашивал он себя ночью или днем.

— Нет! — вздыхал с легкой грустью после непродолжительного молчания. — Но это и не требуется.

Причиной его грусти была мысль, не поздно ли он услышал Слово Божье? Может, следовало раньше начать путь к Церкви? Хотя он до сих пор был слабо воцерковлен, а иногда думал, что его приобщение к православию происходило в большей части помимо его воли и вне его участия. Из-за мыслей о вере его обычная жизнь стала ему казаться тусклой.