Выдыхаешь в ответ: "Даром.

Мне все достается даром,

знаешь ли". И вспоминаешь

как смотрела в ее глаза, держала

за руку — да что же за птичьи косточки —

улыбалась, потом уходила домой,

там билась в беззвучной истерике,

глотая слезы. Писала так много,

как, пожалуй, ни разу в жизни:

надсадно, криком, вывихнутым

запястьем... Больше! А вдруг

поможет. Вдруг ей не будет больно?

Искала силы сказать: "Не умирай!"

Снова ревела — не у ее постели,

только не у ее постели.

А потом поставила точку.

Вытерла слезы, сказала:

"Мамочка, оставайся с нами.

Пожалуйста". Наконец

отвечаешь серьезно: "Да разве я

и не сделаю так, чтоб по-моему?"