Сигаретный дым пробивался тюлевой дымкой сквозь тонкие, розовые, как у младенца ноздри. Она закашливалась и просыпалась. Поворачивалась к нему, и долго смотрела на его пальцы, которые вчера вечером, так ловко бегали по клавишам, цепко перебираясь с черных узких холмиков, на широкие белые равнины, задерживаясь там, затем встречались где-то посередине, перекидывались взглядами, и, словно испугавшись, друг друга, разбегались далеко-далеко, выстукивая весеннюю капель одной рукой, а другой, обнимали белую восьмерку и тут же отпрыгивали от нее, как будто прикоснулись к чему-то горячему.

По утрам же эти пальцы, раскрывали белую, заветную коробочку, в которой, свернувшись клубочком, словно белые новорожденные котята, спали, прижавшись бочком, его привычки. Пальцы два раза постукивали коробочкой по столу, доставали оттуда первую, показавшую головку трубочку, с тоненькой голубой полоской на шее, подносили ее ко рту, нажимая на стальной язычок, из-за чего щурился правый глаз. Губы крепче обхватывали трубочку, и через секунду на другом конце появлялся маленький красный вулкан, который разъедающей лавой поглощал все белое на своем пути.

Потом он закидывал голову, держал ее так пару секунд, и шумно, словно прощая и отпуская кого-то, он выдыхал сквозь мягкие губы, свой утренний туман.

Заметив, что она проснулась, он вставал с постели, и выходил на балкон.