Адольф Гитлер

Я не знаю, зачем я сюда вернулся. Может быть, то, что случилось прошлой ночью и привело меня. Не знаю. Я не знаю, почему я решил описать все это.

Я многого не могу понять.

Ясно одно: этот кошмар будет преследовать меня, пока я не разберусь в нем… или до конца моей жизни. Все неизвестное кажется нам ужасающим, если мы не можем понять его суть.

Ужасы моей истории начались тринадцать лет назад. Я тогда ходил в седьмой класс, то есть мне было где-то лет двенадцать. Возраст, когда начинаешь открывать для себя много нового. Когда девчонки еще не интересуют, и про свои старые игрушки вспоминаешь только после того, как младший брат извлечет их на свет Божий. Время заброшенных домов, строек и подвалов. Пора рыбалки и охоты на белок. Жизнь кажется ровной и постоянной, будто идешь по асфальтированному шоссе, такая же бесконечная и полная неожиданных поворотов.

Мой отец был военным и часто менял место службы. С ним мы исколесили пол-России, и я, надо сказать, просто обожал такие переезды. Представляете, сколько впечатлений для пацана, который терпеть не может однообразие!

Году в 90-м или 91-м мы осели в одном из военных городков, где было все, что нужно для нормальной жизни. Маленький мир внутри большого мира, откуда даже высовываться не хочется.

Кошмар начался в 92-м. Через год он кончился. По крайней мере, я так думал.

Я уже говорил, что у нас было все необходимое. Это правда. В нашем единственном магазине не продавали практически никаких продуктов, за исключением того, что люди не могли сделать сами, а могли они очень много. Этому помогали подсобные хозяйства, которые держали все уважающие себя жители городка. Только вот со свободным местом под загоны было туговато: почти вся земля была занята огородами и строениями, поэтому людям пришлось искать выход. И они нашли.

Наш городок углом врезался в толщу леса, который хоть и расстилался на ровном месте, состоял из сплошных буреломов и чащоб, что, однако, не помешало жителям расположить там свои хозяйства. А чтобы обезопасить домашних животных от посягательств диких зверей, люди заводили собак. Разных — благо, у хозяев фантазии хватало — хотя каждый, естественно, стремился посадить на цепь что-нибудь поэффективнее и, возможно, поэффектнее.

Замечу, что совместить эти два качества удалось лишь раз за всю историю городка и всего лишь одному его жителю. Прискорбно, что все остальные жители очень об этом пожалели.

Его имени никто не знал. Он жил в одиночестве на краю городка у самого леса и, как все, имел свой загон. Единственный загон без собаки, огороженный низким деревянным забором, он стоял в стороне от остальных, как и его хозяин.

Поговаривали, что он хотел завести собаку, но то ли не мог найти подходящую, то ли даже не искал. Ему нужен был зверь. Монстр, который наводил бы ужас на всю округу, чтобы никто даже не осмеливался приближаться к загону, чтобы люди боялись.

Среди собак таких не было. Просто не существовало, и все. Ему часто предлагали чистокровных овчарок, ротвейлеров, доберманов, но его реакция была одинаковой. Он смотрел на собачьи лапы и говорил: «Смотри, какие они маленькие. Это же ангел, а не пес».

Люди перестали нести ему щенков. Животное пришло к нему само. Или нечто принесло его, что скорее всего, потому что иного объяснения произошедшему я дать не берусь.

Зима 92-го была снежной, причем основную массу снега нанесло за одну ночь. Такой метели я не видел ни до того, ни после. На улицу невозможно было выйти из-за сбивающего с ног шквального ветра и молочно-плотной завесы пурги. Нельзя было увидеть даже вытянутую вперед собственную руку. С большинства домов ветер посрывал ставни, а с двух — и кровлю, весь третий этаж школы остался без стекол. Четверо охотников, ушедших в лес за день до метели, так и не вернулись в городок. Откуда взялась эта пурга, никто не мог сказать и даже предположить, ведь и прогноз погоды на тот день был другим… Снег ожидали только через неделю.

Метель прекратилась так же неожиданно, как началась: рано утром небо было чистым, а повсюду покоился мощный слой не менее чистого, свежего снега. И стояла тишина. Никто из жителей не осмеливался выходить на улицу, не зная, почему. А я скажу вам. Потому что в воздухе, кроме тишины, было еще кое-что. Страх. Он висел на высоте полутора метров, и я его чувствовал. Чувствовал так же хорошо, как эту ужасную резь в низу живота, говорящую о том, что мой мочевой пузырь вот-вот лопнет. Однако что-то мешало мне встать с кровати и сходить в туалет. Я боялся. Как и весь поселок.

Оказалось, этот страх был ничем по сравнению с ужасом, который ждал нас. Как я уже говорил, четверо охотников пропали. А городок перед пургой покинули пятеро.

Один вернулся.

И принес с собой пса, как раз такого, какого он хотел видеть своим сторожем. Маленький серый щенок с невероятно большими, неуклюжими лапами. Говорили, он нашел собаку в лесу замерзающей и забрал с собой из жалости.

Откуда появился этот щенок, оставалось только догадываться. Как он пережил метель, которую не смогли пережить четверо взрослых мужиков, тоже было загадкой. И почему серый, и кто его бросил, и еще много-много вопросов люди задавали друг другу, хотя вряд ли кто мог точно ответить на них.

Я видел щенка. Этакое крохотное создание с несоразмерно огромными лапами. Он даже передвигался с трудом и постоянно падал. Еще он был серым, как волк.

Как-то дед мне рассказывал, что когда хотят получить хороший приплод от сучки, ее уводят в лес и привязывают к дереву. Ночью на беднягу, естественно, набредают волки. Иногда после таких «рандеву» хозяева находят лишь окровавленные ошейники и, если повезет, несъеденные части тела или кости, но в некоторых случаях самец-волк покрывает собаку. Вот из этих сношений и получаются полуволки-полусобаки — одомашненные и преданные хозяину, одновременно сохраняющие зачатки дикости и ужасно жестокие. Настоящие звери.

Может быть, найденный в пургу щенок и был таким полукровкой, однако точно никто до сих пор не знает.

В ту зиму волчонка больше не видели.

Ходили слухи, что хозяин натаскивал его дома, другие говорили, что он унес щенка в свой загон в лесу, я слышал еще пару мнений, но все они сходились в одном: в том, как он дрессировал собаку.

Хозяин морил ее голодом, доводя до полуобморочного состояния, а потом заставлял самостоятельно искать и добывать себе пищу, пряча куски свежего мяса в труднодоступных местах. Затем гонял через препятствия и снова оставлял без еды. Зверь становился зверем. Щенок, который с трудом передвигался из-за своих несуразных лап, злился все больше. И рос. Хозяин не кормил его неделями, но тот рос. Росли лапы, а вместе с ними и все остальное. Росло тело, мышцы, голова, челюсти, зубы. Росла его неизмеримая злоба. Поистине звериный характер просыпался в нем. Он знал, как и где добыть мясо, знал его вкус, вкус свежей крови. Его донимал постоянный голод, потому что такую громаду прокормить было невозможно.

Люди увидели пса летом 93-го, где-то в конце мая. Он сидел на цепи в загоне хозяина, который обнес свое хозяйство новым забором с металлической сеткой. Все понимали, что ни эта толстенная цепь, ни ограда из металла для собаки — не препятствия.

Для собаки ли? Не знаю.

Более огромных животных я не видел никогда в жизни. Оно не походило теперь ни на волка, ни на пса, а скорее на теленка в волчьем облике. Его голова была вровень с моей, когда я стоял на ногах, хозяину, чтобы погладить его приходилось поднимать руку на уровень груди. Пес был действительно громадным. Мощная челюсть, усеянная крупными зубами, крепкие развитые мускулы, широкая грудь — все это внушало страх.

Но я говорил, что страх был немного раньше. Теперь это был ужас.

Хозяин добился, чего хотел. К его загону и близко не подходили. Стоило псу заметить какое-либо движение, он срывался с места и бросался на свою ограду, оглашая округу яростным лаем. Он всегда был голоден, он всегда помнил запах свежего мяса, пропитанного кровью. От людей тоже исходил этот запах, перемешанный с запахом страха, который так заводит собак. Этого монстра он заводил еще сильнее. Размеры жертвы для него значения не имели, в ней он видел только еду.

Но пес сидел на цепи за забором и пока мог только лаять и взрывать лапами землю.

Жизнь, по крайней мере, продолжалась.

Мы с пацанами все так же пропадали целыми днями на озере, возвращаясь вечером с ведрами рыбы, и, конечно же, продолжали исследовать почву в поисках сокровищницы дождевых червей. По иронии судьбы мы нашли такое место в самом ужасном районе леса. Недалеко от загона с псом кто-то высыпал две кучи навоза, и летом в них завелись те самые красные полосатые черви, на которые отлично клевала вся наша местная рыба. Преимущество куч было в том, что червей можно было не искать. Достаточно ковырнуть лопатой — и у тебя полбанки. Успевай собирать. Это и было испытанием. От пса нас отделяла ограда и четыре метра, которые он преодолел бы за пару прыжков. И он рвался сделать их.

Червей я собирал наощупь. Сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди. С открытым ртом и стеклянными от ужаса глазами я пялился на бесновавшегося пса и мысленно умолял цепь не лопаться на этот раз, хотя внутренний голос назойливо повторял, что для такого зверя преград нет и не может быть. Каждый раз я напихивал в банку червей вперемешку с навозом, медленно отступал на несколько шагов назад, разворачивался и убегал, давая себе честное слово никогда больше там не появляться. И снова приходил, чтобы набрать вонючих червей, испытать этот ужас, поглазеть на бешеного зверя, пытавшегося разорвать цепь, и пообещать себе, что этот раз был последним.

Так прошло лето. Люди понемногу привыкли. Хотя… можно ли привыкнуть к кошмару, который снится каждую ночь? Можно ли заставить замолчать голоса, которых нет?

Кроме того, пес периодически напоминал о себе. Каждое полнолуние поселок бодрствовал, никто не мог даже глаз сомкнуть. Это из-за воя. Пес выл всю ночь, не переставая. Как сошедшая с ума сирена, его вой пронзал тишину леса, наводя ужас на все живое. Казалось, что он везде, и стоит выйти на улицу, его мощные челюсти разнесут тебе голову, размозжив еще не успевший испугаться мозг. И люди не показывались из своих домов, предпочитая дрожать в безопасности. С первыми петухами вой смолкал, однако целый день нужен бы, чтобы растворить ужас, висящий в воздухе. Только смерть пса, наверное, могла уничтожить его насовсем. По крайней мере, мы надеялись на это.

Была ли надежда оправданной? Ведь собака, кроме своего присутствия, ничем нам не мешала.

Пока.

В августе надежда умерла. Как и полагается, последней.

Хозяин не кормил пса. В смысле, вообще не кормил. Он, судя по всему, хотел, чтобы его сторож не просто отпугивал диких зверей, а съедал их. Не учел он один нюансик: на его хозяйство не зарились дикие звери. Даже близко не подходили. Что оставалось делать злому голодному монстру?

Ну да.

Однажды, утром хозяин не досчитался трех кур, но упрямо молчал, не предполагая ровным счетом ничего, хотя весь городок знал, куда подевались куры. Люди не сомневались, когда стали пропадать утки и кролики, когда две курицы с соседнего участка случайно забрели в загон с псом и исчезли.

Хозяин хорошо, лучше, чем любой из нас, понимал, что собака методично лишает его средств к существованию. Понимал, но признать не спешил. Он был не их тех, кто легко признает свои ошибки и промахи. А ошибка была налицо. Она была видна в упрекающих взглядах жителей, в посторонних сплетнях и разговорах, в сонном состоянии поселка после ночи полнолуния. Не было места этому исчадию ада среди живых. Старики крестились, услыхав о нем, малыши зажмуривали глаза и затыкали уши, даже взрослые вздрагивали от его имени.

Если бы они знали, что это только начало…

Настал день, когда хозяин обнаружил пса поедающим козу. Над вытекшими из вспоротого живота животного внутренностями, жужжа, кружилась стайка мух, а собака, глядя на вошедшего хозяина безразличным взглядом, отрывала куски мяса от козлиной ноги и методично ее пережевывала. Хозяин остановился у трупа и позвал пса. Тот поднялся и приблизился к нему, как обычно, не виляя хвостом.

Хозяин медленно гладил зверя, пока тот жевал его козу. Он понимал, что сегодня прикончит собаку и отправит кошмар туда, откуда он взялся.

Вот тогда мы и вспомнили, как появился щенок. Та же стихия, видимо, решила спасти его от смерти.

Ночью разразилась небывалая гроза. Воды с неба упало столько, что хватило бы заполнить русло небольшой реки. Молнии сверкали с интервалом в несколько секунд, угрожая пожаром, но ни одного не случилось.

В небе стоял постоянный грохот, будто тысячи жрецов Вуду одновременно ударили в свои смертоносные барабаны. Дороги размыло, вода проникла в подвалы и хранилища, затопила сады и огороды.

Люди проклинали лето девяносто третьего года. Том более, что утром их ждал сюрприз, как и год назад.

Хозяин зарядил ружье двумя патронами с дробью и пошел к загону. Жители видели его унылую походку, ружье и, предвкушая смерть пса, радовались.

Как оказалось, рано.

Оба патрона вернулись в поселок целыми.

Собаки в загоне не было. Хозяин нашел оборванную цепь и смятую ограду. Металлическая сетка была выгнута наружу, будто вековой дуб, поверженный молнией, промял ее. Все деревья вокруг загона стояли нетронутыми. И никаких следов: дождь смыл их, если они были вообще.

Вот когда поселок задрожал по-настоящему.

Хотелось верить, что зверь скрылся в лесу, как и подобает волку, но все отлично понимали, что с равной вероятностью он может рыскать где-нибудь поблизости. Мы ждали его появления изо дня в день. Я таскал с собой в школу перочинный нож, кто-то из пацанов запасался рогатками, камнями и цепями. Хоть это примитивное «оружие» и вселяло в нас уверенность, но что оно реально значило по сравнению с яростью и клыками пса-гиганта?

Население осознавало, кто правит и руководит в городке. Не администрация, нет. Теперь все видели эту кошмарную власть, исходящую от облика зверя, от его воя, от его неуязвимости. Человек боялся животного. Законы эволюции возвращались на круги своя.

Настал сентябрь, прошла неделя занятий в школе. Домашние задания, контрольные и сочинения делали свое дело. Голова постепенно забивалась кучей других проблем, и пес отошел для меня на второй план. Стало даже казаться, что это спокойствие навсегда.

Так казалось до одного дня.

Была среда, точно помню. Ярко светило солнце, дул легкий ветерок, и жизнь представлялась кинолентой, состоящий только из радостных кадров. Мы с другом шли по дороге из школы, обсуждая заваруху на второй перемене. Я обернулся. Недалеко от нас плелся мальчик лет десяти. Я, помню, подумал, что уже где-то с ним сталкивался. Не придав этому значения, я повернулся к Олегу и спросил, не помнит ли он типа, который идет сзади.

Олег оглянулся и тут же остановился. Я видел, как глаза его расширились, челюсть задрожала; он явно хотел что-то сказать, но слова застряли у него в глотке.

Затем я услышал вопль и повернулся в туже сторону.

Уведенное мной происходило, словно в замедленном воспроизведении.

Малыш стоял на коленях, подняв руки к лицу… а над ним возвышалась громада пса, кромсающего все, что попадалось: лицо, руки, плечи.

Я не знаю, почему собака не вцепилась ему в горло и не прикончила сразу. Он орал. Это была смесь плача с криком бешеной боли и с оттенком такого душераздирающего ужаса, что кровь стыла.

Пес продолжал рвать беднягу. Его морда была уже уделана в крови, а одежда мальчика навсегда утратила белый цвет. Челюсти зверя сновали в бешеном ритме, разрывая кожу, вспарывая мышцы, дробя кости.

Все мое тело сковало, я даже не пытался бежать. Я знал, что не получится.

Где-то сзади раздались мужские голоса:

— Вань, эта тварь его сожрет, надо что-то делать!

— Я туда не пойду, ты с ума сошел?

— О, господи…

Вопли пацана захлебнулись в потоке крови и адской боли. Видимо, он понял, что помощи не будет.

До сих пор помню, как обреченно упала его рука и как он начал заваливаться набок, будто намеревался поспать.

То, что случилось дальше, заставило мои колени дрожать. Олег выронил портфель, и я услышал его удар о землю, словно в трубке неисправного телефона.

Из магазина, что был рядом со школой, выбежала женщина и кинулась на пса, крича что-то несуразное и размахивая сумкой. Получив первый удар, пес оставил пацана, одним прыжком развернулся и оскалил алые зубы. Окровавленное тело мальчика сползло в пыль дороги и начало странно подергиваться.

Женщина вряд ли что-либо поняла, пока не ощутила, как челюсти, напоминающие огромный капкан, сомкнулись на ее кисти, сжимавшей сумку.

Кисти не стало. Брызнула кровь. Я видел, как она окропила перекошенное лицо женщины, прежде чем та закричала.

Пес стал пережевывать ее руку, поднимаясь, все выше. К горлу.

«Защитница» грохнулась на спину.

Я никогда не видел столько крови. Мальчик перестал дергаться и затих. Я думал, он умер.

Женщина колотила пса левой рукой по чему попало, и истошно визжала. Жалкие попытки отдалить свою смерть.

Со стороны школы появились три мужика с лопатами, из-за наших спин выбежали еще четверо. Потом еще двое, у одного из которых было ружье. Он попытался целиться в монстра, но кто-то остановил его.

Пес бросил жертву, мотнул головой и завыл.

Может быть, мне показалось, но мужики при этом как бы приостановились и опустили свое оружие. У меня разболелась голова. Захотелось проблеваться.

В следующий момент собака тремя прыжками добралась до опушки леса и скрылась.

Мужики бросились к пострадавшим. Я хотел тоже подойти туда, но не смог себя заставить.

Улицы заполнились людьми.

А мы с Олегом так и стояли, пока я не почувствовал подступившую к горлу тошноту. Последнее, что я помню — это струя горячей жидкости, обжегшая мне губы.

Очнулся я дома вечером.

Обе жертвы пса выжили. Мальчик остался уродом с капустным кочаном вместо головы, а женщина получила мочалку там, где у нее раньше была рука.

Люди вздрогнули снова, на этот раз сильнее. Вокруг городка бродил голодный монстр, и никто не мог сказать, когда он появится в следующий раз. Завтра? Через час? В следующую секунду? Вечность стала для нас кошмаром.

Хозяина пса перестали видеть в поселке. Если бы он появился, его бы, наверное, порвали на куски. Как пес порвал лицо малышу, желавшему, просто прийти домой, пообедать и сесть за уроки. Мальчик этот, насколько я знаю, повесился в восемнадцать лет, после того, как его послала девчонка, которую он боготворил. Женщина же умерла через год от сердечного приступа, испугавшись болонки, выскочившей на нее из чьего-то двора.

Это все случилось потом… а пока школу закрыли, и детям категорически запретили появляться на улице одним. Можно подумать, взрослые не понимали, что хоть одни хоть в их сопровождении, мы находились в постоянной опасности стать уродами или обедом для зверя.

Чтобы не допустить этого, на следующий день после трагедии вызвали службу по отлову собак. Не учли одно. Эта служба ловила собак, а не чудовищ. И когда им объясняли, с чем они будут иметь дело, то явно преуменьшили размеры. Получилось, что дело-то плевое, а сами мы не поймали этого песика, цапнувшего женщину за руку, просто потому что у нас не было времени… В общем, ловцы не совсем поняли, с чем связались. То есть совсем не поняли; по крайней мере, не сразу.

Они поставили двух человек с сетками у опушки леса и решили, что этого хватит. Еще они пообещали: утром собака будет мертва.

Собака, может быть, и была бы, но не это …

Ночью посты удвоили, а утром их не стало.

Нашли только два тела. У одного не хватало доброй половины внутренностей, и грудина была прижата к позвоночнику, будто по ней врезали кувалдой. Голова второго валялась в двадцати шагах от него самого. Шеи не было.

Поиски двух других решили пока не вести. Тем более что следов их передвижения не было. От них не осталось даже сеток.

Кровавое шествие лесного монстра продолжалось.

Неужели нужны были еще четыре смерти, чтобы взять в руки оружие?

Ловцам рассказали, где пес появился впервые. Перед школой, недалеко от места трагедии, было небольшое углубление в земле, вроде маленького овражка с пологими краями. Ловцы накидали в него мяса и отправились в город, отлавливая бездомных собак.

Людям запретили покидать свои жилища, хотя это было не легче, чем поймать пса. Все ждали развязки.

Вечером ловцы вернулись к яме. То, что они увидели, окончательно убедило их в бесполезности ловить собаку.

Пес лежал в яме и ужинал. Мясом, которое для него оставили, и теми собаками, кто за этим мясом приходил. Бедняги, решившие полакомится халявной пищей, сами ей стали. Монстр пережевывал подгнившее мясо вперемешку со свежей добычей и спокойно смотрел на ловцов. Затем, он вскочил на ноги, издал пронзительный вой и скрылся в лесу.

Никто даже не двинулся.

Ловцы молча переглянулись и отлично поняли друг друга. На следующий день в поселке выставили вооруженные патрули.

Пес это видел, и поэтому не появился.

Дело шло к земле.

Октябрь прошел спокойно, если не считать того, что каждые два дня пропадала коза или корова. Следов пса не находили, а в лес ходить боялись. Люди несли убытки, но предпочитали оставаться целыми.

В начале ноября патрули сняли, и пес это тоже почуял. Он появился всего раз — на следующий день после отъезда ловцов. То был его последний день среди живых.

Он пришел тихо.

Тринадцатого ноября после обеда начал сыпать снег. Казалось, что зима забирает свое детище обратно.

Собака улеглась в той же яме среди остатков, которые так и не убрали, и принялась ловить пастью падающие снежинки. Здесь ее и увидел хозяин, вышедший из магазина. Он посмотрел на нее с крыльца и пошел прямиком домой. Вскоре он вернулся туда с ружьем.

Хозяин позвал пса. Тот покорно выбрался из ямы, приблизился к нему, не виляя хвостом, и опустил голову. Хозяин провел рукой по холке и взвел курок.

Чтобы сохранить шкуру животного, стреляют под хвост. Хозяин так и сделал. Пока он поднимал ствол, пес стоял и смотрел в землю. Он хотел уйти, но не мог. Не для этого создала его природа.

Хозяин выстрелил.

Зверь, не издав ни звука, опустился на задние лапы. Просто сел и взглянул на человека.

Хозяин взвел второй курок.

Громада пса выглядела беспощадной. То, что было способно проломить человеку грудь и съесть все внутренности, выгрызть шею вместе с позвоночником, утащить тело двух взрослых мужчин в лес через бурелом и, наверное, зарыть их там, размозжить кисть и пережевать все связки на руке, превратить голову в смесь кожаных ошметков и волос вместе со сломанными зубами и полувытекшим глазом; то, что превратило лето девяносто третьего в сплошной кошмар для жителей небольшого военного городка, разорвало мощную цепь и промяло металлическую ограду, чтобы выбраться на свободу; то, что породило нечто не от мира сего, теперь покорно ждало своей смерти. Словно дьявол, вселившийся в него, ушел, выполнил свою кровавую миссию на земле. Пес снова стал тем неуклюжим щенком с большими лапами, которым его нашел хозяин. И этот хозяин стоял рядом со своим воспитанником, держа в руках его смерть. Но он не спешил сделать последний выстрел. Он будто думал, как сделать его, чтобы пес больше не воскрес. Может, ему не хотелось терять то, что он вырастил. Даже, сам он, я думаю, не знал, чего ждет.

Хозяин медленно поднял ружье и приставил ствол меж глаз пса, теперь замутненных, не просящих ни жалости, ни сострадания, все таких же голодных и жестоких, тусклых и безжизненных.

Хозяин отвернулся в сторону и спустил курок.

Пес беззвучно завалился на бок.

Он умер.

Снег усилился. С неба повалили большие белые хлопья, покрывая тело собаки. Вскоре они перестали таять.

Все было кончено, городок был свободен, и люди чувствовали это.

Многие видели, как хозяин, закинув ружье за спину, взялся обеими руками за хвост собаки и потащил ее в сторону леса.

Снег повалил сильнее. Ветра не было. На площадке перед школой стало пусто. Останки собак в яме накрыло белоснежным саваном, толщина которого постепенно увеличивалась, превращая овраг в могилу.

Местом захоронения пса хозяин избрал контейнер для мусора. Три таких стояли на опушке леса. Сейчас их делают высокими и узкими. В то время контейнеры были низкими и настолько широкими, что перевернуть их было невозможно, тем более, если они были полными. У нас они были заполнены почти всегда, причем с такой горкой, что мусор не удерживался на куче и постоянно сваливался.

Пес не свалился. Хозяин взвалил его на самый верх кучи и сразу ушел. Мусор просел под весом зверя, лапы его свешивались по четыре стороны. Туша практически закрыла собой кучу. Посмотреть было на что.

И мы смотрели.

Уже вечером того дня, мы, с пацанами наскоро поужинав, прибежали полюбоваться громадиной. Мы остановились в десяти шагах от контейнера и, разинув рты, уставились на тело пса. Размеры впечатляли. В голове не укладывалось, как вообще могла существовать такая собака. Теперь это казалось сном, ушедшим кошмаром, когда просыпаешься утром, смутно помнишь, что тебе снилось, и не веришь, что такое бывает, а потом рассказываешь маме и снова удивляешься вплоть до суеверного страха.

Сейчас кошмар стал реальностью.

Нас следующий день мы подошли ближе, но вплотную приблизиться побоялись. От одного вида монстра захватывало дух. Даже мертвый он внушал страх. Но вы сами знаете, как относятся к такому страху двенадцатилетние пацаны. Он вроде есть, а опасности не представляет, здорово щекочет нервы и освежает, как холодный душ.

На завтра мы планировали потрогать пса. Это заводило.

Неожиданная развязка помещала нам осуществить задуманное и заставила меня написать все это.

Вечером следующего дня, мы, как договаривались, собрались у школы и, сгорая от нетерпения, двинулись к свалке. Возбужденные предвкушением предстоящего «приключения», мы не сразу заметили ошеломившее нас изменение. Приблизившись к уже почти скрытым сумерками контейнерам, мы увидели, что один из них перевернут. Пса не было.

Мы молча переглянулись. Всем троим была видна вереница следов, ведущая в лес. Будто один человек тащил что-то большое и тяжелое, оставлявшее следы грязи и запекшейся крови. Других вариантов не было.

Так же, ничего не говоря друг другу, мы отправились вдоль следов и шли, пока не наткнулись на собачий след. Среди человеческих четко просматривался отпечаток звериной лапы.

— Он это … — начал Олег. — Он просто зацепился лапой… Да, зацепился… Когда…

Затем перехватил наши взгляды и замолчал. Мы пошли дальше. Ноги двигались сами собой, не управляемые сознанием, которое отчаянно умоляло вернуться домой, под прочную защиту кирпичных стен.

В следующий раз мы остановились, когда пропали два человеческих следа. Их просто не было. Чистый снег, а затем дорожка идет дальше.

Я попытался проглотить слюну, но она застряла где-то у корня языка. Стало страшно

Дальше мы шли, не останавливаясь, не смотря на то, что вскоре увидели еще три собачьих следа и пропажу четырех человеческих, и на то, что через десять метров отпечатки ног человека стали появляться лишь через один, а затем через два, а звериных следов находили все больше. Сначала они шли как бы в стороне, но постепенно переместились в колею человека. Следы смешались. Два или три человеческих на три — четыре собачьих, как будто они шли по очереди.

Я почувствовал, что меня начинает трясти. То же творилось с друзьями. Олег тщательно пытался скрыть дрожь в руках, но подрагивание нижней челюсти выдавало его. Леха теребил в руках перчатку, выворачивая ее туда и обратно. Вторую он уже где-то потерял.

Сумерки сгущались.

Когда мы остановились последний раз, Леха выворачивал большой палец перчатки и в таком положении застыл. Перчатка упала в снег.

Олег помотал головой.

— Так не бывает…

— Ну, — согласился я, удивляясь, дрожи в своем голосе.

— Просто темно, — сказал Леха. — Не видно ни фига.

Олег бросил на него короткий взгляд и достал из кармана куртки фонарик. Вспыхнул свет, и мы увидели то, что, как сначала нам показалось, было лишь игрой теней и воображения.

Оно не было.

Олег выключил фонарик.

— Надо смываться отсюда.

Второй раз повторять не пришлось. Сломя голову мы понеслись через лес к поселку. Со всех сторон слышались шорохи, которые мы создавали своими куртками, задевая ветки деревьев. Ноги несли меня не чувствуя снега, не выбирая дороги.

Мы ворвались в городок и мигом долетели до своих домов. В ту ночь я не спал.

Как не мог уснуть и вчера. Спать мне не давал вой. Что-то выло дикой сиреной всю ночь напролет, не переставая до первых петухов. Вой был везде и нигде одновременно. Я думал, что сойду с ума. Боль пульсирующими волнами поднималась внутри моей головы.

Вместе с ней все четче проступал навязчивый образ. Одна картина стояла перед глазами до самого рассвета. То, что мы увидели в лесу, когда сделали последнюю остановку.

Вереница следов, уходящих далеко в лес. Не человеческих, нет. Следы человека там кончались.

От того места, где мы стояли, тянулась дорожка зверя, волка, пса. Пса, который умер три дня назад.