Когда дождь, миновав жалкую преграду одежд, наконец доберется до твоей души, то зальет бушующую там, точно пожар, ярость, превратившую её в руины. И она будет ползти прочь от мертвой воды, забираясь все глубже под остатки оплавленных жаром, крепких некогда стен твоего оплота. А бьющееся в агонии, ослепшее от боли небо не заметит последнего тлеющего уголька, медленно угасая в твоих глазах прощальными лучами заката.

И уже скоро пахнущий полынной горечью беды, воцарившейся на месте чьих-то разоренных домов, ветер терпеливо раздует из почти прогоревшего, подернутого седым пеплом забвения, уголька новое пламя, а рожденная из него ненависть заслонит от тебя весь мир и тебя от всего мира.

Но даже когда весь песок пустыни, лежащей на сотни лиг вокруг, песчинка за песчинкой, многократно пересыплется сквозь колбы песочных часов, что неспешно переворачивает педантичная Вечность, ты так и не сумеешь привыкнуть к этой жизни — последнему подарку погибшего друга — каждой пролетевшей секундой напоминающей тебе о том, кого отныне нет.

И однажды ты отправишься в дальний путь, чтобы найти себе новое небо.

И снова убить, смыв его кровью свои грехи.