Msong — Дело о коричневой шлюхе

Через спущенные стекла в салон проникало нестерпимое зловоние: земля в этом районе была покрыта тонким слоем зелено-коричневой воды: последствие стародавнего прорыва канализации. Элберт молился про себя, чтобы ополоумевшим местным жителям не пришло в голову напасть на «фараонов»: в таком случае придется газовать и мчаться напролом — прямо по трупам, вперемешку с дерьмом и грязью.

На заднем сидении сидел тот, кто был причиной открытых окон, хотя лично лейтенант не знал, какая из двух зол меньшая. Субтильный молодой человек с тонким, артистичным лицом, сейчас искривленным извиняющейся улыбкой. Санинспектор, зараженный зловонными грибными спорами и потому чувствующий изменения в людских организмах. Полицейский уже сталкивался с ним в поле, и впечатление он оставил самое положительное. По крайней мере, он не позволял обиде и горечи за собственное уродство изрыгать ругательства своими устами. Элберт с высоты пятидесяти с лишним лет чувствовал отеческую ответственность и про себя жалел парня. Поэтому он чуть ли не насильно пожал его спрятанную в перчатке руку, когда тот представился Майклом и с натянутой дружелюбностью сообщил копу, что их отправили на дело.

— Когда-нибудь видели кадавра? — подал голос он, будто почувствовав мысли напарника.

Лейтенант ответил не сразу: разбитое шоссе без предупреждения уткнулось в очередные бетонные руины, и он медленно, миллиметр за миллиметром разворачивал автомобиль.

— Нет, ни разу, — наконец собрался с мыслями Элберт, выведя машину на относительно ровный участок, — Только стрелял.

— Как так? — вежливо удивился его собеседник.

— Вел заградительный огонь, — пояснил полицейский, — То мелочь была, недоделка. Операцию провели с помпой; тогда наш департамент не был столь… могущественен.

— Тогда почему вы ушли из отдела нравов — на низкооплачиваемый, опасный пост?

Мужчина раздраженно поскреб серебрящуюся в рассеянном свете щетину. В голосе юноши ему послышалось пренебрежительное любопытство, и он в очередной раз напомнил себе, что инспекторы не считают людей себе ровней. Это была болезненная гордость прокаженных, и бороться с подобным явлением было не в его, Элберта, власти.

Так что он просто замолк на весь остаток пути.

Завалившаяся деревянная хибара была уже оцеплена полицейскими силами. Скучающий лысенький полковник лишь сухо кивнул новоприбывшим. Ситуация была рутинной, и Элберт знал, что увидит внутри. Знал и готовился к схватке.

Майкл держал голову неестественно низко и явно старался ступать как можно осторожнее. «Чувствуете что-нибудь?» — заставил себя проявить участие его напарник. «Мы в трущобах, лейтенант», — прошептал юноша из-под своего капюшона, — «Здесь размыто само понятие человечности».

По мере того, как они приближались к месту преступления, мужчине становилось все хуже. В молодости они с приятелями из отдела нравов частенько громили бордели, и кто-то из бедноты мог бы даже назвать его головорезом. Но правда была в том, что трупов Элберт не любил. В нем не было той циничности патологоанатома, или рассудительной трепетности мастера, что позволяли им абстрагироваться от сути происходящего. Со всей ясностью, на которую был способен его крепкий, средних способностей ум, он видел перед собой очередную череду несбывшихся мечт, нереализованных мыслей, несовершённых касаний… Впрочем, было и кое-что еще.

Казавшаяся крохотной снаружи, внутри лачуга была еще меньше. Под толщиной стен и плотным слоем грязного рванья, выполнявшего роль теплоизолятора, скрывалась тесная, прокопченная комнатка. Внимание детектива привлек изорванный, цветастый плакат с надписью «Miss Carriage City 19…» Коп усмехнулся про себя. Такая игра слов его совершеннейшим образом устраивала. Уродливый, бледный и по самой своей сути нелепый: это и впрямь был город-выкидыш, в котором они жили.

В и без того душной каморке было не протолкнуться: повсюду сидели, словно сутулые личинки, эксперты-криминалисты, сосредоточенно что-то вынюхивавшие. Элеберт натянул на дрожащие руки неприятно-липкие резиновые перчатки и сдернул пропитанное красным покрывало с небольшой кучки плоти в углу.

Это была девушка, совершенно обнаженная; ее тело было в нескольких местах грубо прибито к дощатой стене огромными ржавыми гвоздями. Похоже, над ней успело поработать тление: кожа была внушающего отвращение бурого оттенка: органического, напоминающего о…

Элберт громко выругался и брезгливо отдернул руку. Из-под неподвижного тела живым ковром хлынули тараканы, и полицейский принялся остервенело топтать их тяжелыми армейскими сапогами. Окружающие по мере сил игнорировали сцену, а штабной фотограф невозмутимо вклинился между бесновавшимся лейтенантом и трупом, и начал брать крупные планы на свой «Полароид». Камера выплевывала картинки одну за одной, а Майкл спокойно записывал протокол, оглашая его вслух:

— Женщина, приблизительно двадцати лет. Первичные и вторичные половые признаки вырезаны, тело изувечено, подвергнуто изменениям. На голове — инсектоидные усики, цвет кожного покрова изменен, привлекает насекомых…

Элберт, чувствуя, как струйки пота стекают под выглаженный воротник, наклонился и подобрал одну из фотокарточек — на которой была изображена увенчанная антеннками голова жертвы.

— Похоже на работу хозяев, — глубокомысленно изрек он.

Майкл покачал головой, не отрываясь от записей.

— Тараканий геном существует в трущобных обитателях с незапамятных времен. Если вы о мутации, то здесь речь идет о нескольких поколениях, и это скорее преступление… мира, чем человека.

— А если не о мутации? — полицейский чувствовал, что отдает инициативу, но ему хотелось послушать рассуждения молодого человека.

— В таком случае, это может быть все, что угодно — от каннибала-эротоманьяка до серийного убийцы. Не могу назвать вещи, чаще встречающейся в этом районе города, чем изуродованный женский труп.

Лейтенант недоверчиво хмыкнул. Здоровый цинизм позволяет трезво смотреть на вещи, но в случае с Майклом это был старательно взрощенный нигилизм. Который оставался таким же бегством от реальности, как если бы он сейчас нежно гладил волосы погибшей.

В работе следователя такие качества лишь мешали.

Полицейский наклонился поближе к развратно-беспомощно раздвинутым ногам жертвы. Ее половые органы были не просто вырезаны — выскоблены дочиста, и срез до сих пор гладко блестел там, где еще сохранились ткани. Санинспектор искоса наблюдал за его действиями.

— Городские каннибалы обычно едят сырое мясо. Здесь явно было применено медицинское оборудование.

— Дюбели, которыми эта малышка прибита к полу, вы тоже к нему отнесете?

— Возможно, с ней что-то делали…

— Послушайте, Элберт, мы сейчас в самой зловонной клоаке Кэрридж-сити. Девушка жила одна, безоружная и беспомощная. Ее изуродовали, приковали и бросили, стоило ей умереть. Мастер не стал бы оставлять тело — просто скормил бы его кадаврам. Или переработал бы на биомассу. Мало ли, что эти чокнутые хирурги могут сделать с сорока килограммами человеческой плоти? Скинуть это дело убойному отделу и все…

— Кто сообщил о находке? — прервал юношу коп.

— Местный… шериф, не знаю, как это назвать, — после неохотной паузы сказал тот, — Он обходит все жилища где-то раз в месяц.

— Могу поспорить, что он не стесняется принимать добровольные денежные подарки от благодарных подопечных, — хмуро пробурчал мужчина.

— А то как же, — сухо хохотнул Майкл, — Такие князьки живут за счет податей, а чуть запахло жареным — сразу бегут плакаться властям. Впрочем, для местных то, что на них обратили внимание из внутреннего города — уже нечто за гранью фантастики, так что, можно сказать, патронажную функцию они выполняют.

Полицейская сошка вокруг уже начала зло переглядываться. Напарники не блистали профессионализмом, разговаривали на отвлеченные темы и явно не собирались в ближайшее время отпускать их домой. Большинству из них было попросту страшно находиться в гетто.

Майкл, явно получавший удовольствие от чужого бешенства, нарочито-неторопливо заносил в протокол мелкие детали с места происшествия. Элберт не стал ему мешать, используя полученное время, чтобы выбрать еще несколько фотокарточек из разбросанных по полу. В его седеющей голове медленно рождался план расследования, и вместе с ним — предчувствие, что это будет его последнее дело.

— Зачем вам эти фотографии? — спросил санинспектор на обратном пути в город.

На Кэрридж-сити медленно опускались сумерки, и трущобные улицы заполнялись вышедшими на промысел мастерами сомнительных ремесел. Полицейский автомобиль на родной территории явно раззадоривал их кровожадный пыл, и лейтенант опасался, что придется пустить свой антикварный люгер в ход. Как говорилось выше, трупы он не любил, и множить их не стремился.

— У меня есть брат, он из трущобных, — решился на откровенность коп, когда они выехали наконец на трассу, ведущую к внутренним районам. Он не знал, что толкнуло его вернуться к завершенному, вроде бы, разговору: просто чувствовал необходимость поделиться, — Местные зовут его Дэнни, и он… знамение, что ли, что делом занялась полиция. Я использую его как информатора, но он одновременно и предупреждение, и гарант безопасности. По роду деятельности Дэнни… осведомлен о некоторых делах преступного мира, и…

— Проще говоря, — с улыбкой в голосе перебил Майкл, — Он знает каждую шлюху в городе.

Элберт сначала нахмурился, но не выдержал и расхохотался.

— Да, можно и так сказать, — согласился он, — Так сказать будет проще.

На следующий день представитель от группировки под названием «Мастера» официально заявил о непричастности организации к убийству девушки и пообещал оказать всяческую поддержку полиции в поимке ренегата. Фурор, который произвело это событие в департаменте, словами описать невозможно. Впервые крупное объединение хирургов согласилось сотрудничать с властями, но Элберт встретил новость без энтузиазма. По его мнению, такой поворот дел мог означать только одно: крупнейшая в стране организация ученых-отступников наконец достигла того уровня централизации и сплоченности, что находит в себе силы на равных разговаривать с таким могущественным органом, как столичная полиция. Отсюда для них было два пути: легализация и терроризм, и пока что это был шаг на пути к первому.

От Мастеров же блюстители закона узнали о том, что, по их сведениям, главный канал «женских частей» идет через бордель «Медовый улей», находящийся в выселках, но имеющий за собой репутацию крупного предприятия. Подмазанные полицейские из отдела нравов, которых подобный сюрприз застал врасплох, встретили неожиданную поддержку со стороны саниспекции, которая заявила, что сотрудничать с хозяевами — преступление, и почти добилось задержки посла и его допроса по всей строгости закона. В развернувшейся баталии маленький, сухонький человечек с внешностью жителя Архипелага лишь умиротворенно жмурил маленькие глазки и явно наслаждался неразберихой. Его огромные, костистые, желтые руки, безошибочно выдававшие хирурга и бывшие замечательно диспропорциональными внешности, мирно покоились на коленях.

В тот день Элберт ушел с рабочего места в офисе, не дождавшись разрешения конфликта. Он хотел было взять служебный автомобиль, но разглядел маячившего на парковке Майкла. Тот явно его ждал, и энергично замахал замотанной рукой, как только завидел лейтенанта. Мужчине, раздраженного потной духотой кабинетных споров, меньше всего хотелось менять их на споры другого, грибного плана, но отступать было некуда. Состроив благожелательную мину, он направился к напарнику.

— Я так и думал, что вы наверно отправитесь проверять бордель, — в лоб сказал молодой человек после обмена приветствиями, — И я бы хотел предупредить вас против этого. Мастера сделали свой ход, но расследованию не помочь даже этим. Послушайте, что я скажу: замешана санинспекиция. Дело спустят на тормозах. Вам не стоит в это впутываться, если хотите дожить до отставки.

— Знаете, Майкл, — обескуражено ответил ему полицейский, — Не лезли бы вы в то, как я провожу внерабочее время.

— Но на парковку вы отправились служебную, — едко заметил инспектор.

— С чего вы вообще взяли, что я собираюсь что-то делать? — не выдержал коп, — Меньше всего мне надо подставлять свою задницу, да и ради чего? Коричневой шлюхи?

— Можно и так сказать, — прошипел парень, — Из вашего комплекса вины, из внутреннего благородства, смешанного с жаждой перемен.

— Да что ты несешь? — грубо, гневно окрикнул его мужчина.

— Как же, — по-змеиному подался вперед Майкл, — Тогда, в отделе нравов. Во время ваших веселых погромов, вы перешли черту, застрелили проститутку. Вот вас и сослали в мелкий, еще только развивавшийся департамент, борющийся с неизвестной опасностью. Но в душе вы парень добрый, хоть и неуравновешенный. Таким вообще не место в полиции. И сейчас вы помчитесь искупать свою вину… Мнимую, несуществующую вину перед мертвой путаной, и тем самым обречете себя на погибель.

— Тебе-то какое дело? — оглушенно пробормотал Элберт.

— Как я уже говорил, — он слегка оттянул капюшон и впился взглядом в глаза собеседника, — Санинспекция имеет в «Улье» свой интерес. То, что вы там увидите, настолько мерзко, пошло и бесчеловечно, что наши тела ищеек не реагируют на подобные… изменения. И даже глава Мастеров хочет избавиться от этой язвы, исходя из своих сумасшедших, явно аморальных принципов. Маленький человек вроде вас будет растерт в порошок этими шестеренками.

— Ты плохо предвидишь будущее, — сделал над собой усилие полицейский, — И тем более плохо провоцируешь на откровенность. Да, ты откопал мое дело, протоколы расследования, но что с того? Все, чего я сейчас хочу — спокойно вернуться домой и провести вечер перед телевизором.

— В таком случае, — Майкл изобразил почтительный полупоклон, — Спокойной ночи, лейтенант Элберт.

Припарковавшись у «Медового улья», коп не сразу вышел из автомобиля. Какое-то время он прислушивался, пробовал обстановку на вкус. Чувство опасности пульсировало в его теле, и время от времени он лихорадочно ощупывал кобуру, пытаясь найти уверенность в оружии. Происходящее напоминало сон, и он недоумевал, зачем вообще приехал к дому терпимости в столь поздний час.

«Узнать, с чем мы боремся», — услужливо напомнила память, — «Понять, кого трахают инспекторы в перерывах между ссыланием людей в медицинские корпуса» Было и еще кое-что, но лейтенант отказывался признаваться себе в отвратительной правоте напарника.

В последний раз ощутив ребристое касание рукоятки, Элберт собрался с мыслями и направился к гостеприимно мигающему огнями борделю.

За столом его гостеприимно приветствовал клерк, как бы невзначай придвинувший альбом с девушками поближе. Внутренне содрогаясь от отвращения, мужчина взял и со скучающим видом его пролистал, словно меню в кафетерии. Через некоторое время к нему подошел скромно одетый человечек с властными манерами и учтиво, с достоинством спросил у мужчины, не определился ли он.

— Я слышал, — заговорщески шепнул полицейский, старясь не переиграть, — Что вы предлагаете и более… экстремальные услуги.

— Что вы, — изобразил негодование тот, — Никакими мерзостями мы тут не занимаемся. Приличное заведение, прошедшее проверку качества и…

— Да ладно вам, — пошел ва-банк полицейский, — Мне друзья из департамента рассказывали. К чему нам ссориться, милейший? Я же вам жизнь свою вместе с деньгами предлагаю. Захотите ведь — вовек не отмоюсь. Будем же друзьями. Мне нужно… испытать это, понимаете? Иначе никак.

В сутенере явно боролись тщеславие, жадность и подозрительность. В Элберте чувствовалась выправка, и это говорило явно не в его пользу как поверенного в тайны борделя. С другой стороны, в руках предприятия оказывалась еще одна ниточка давления на соответствующие органы, да и… к чему было собирать девчонок, если ими никто не пользуется?

— Хорошо. Давайте деньги, — резко распорядился он, — Надеюсь, вы знаете, чего хотите. Сумасшедший вы мой ублюдок, — Фамильярно улыбнулся сутенер.

Подавив желание раскроить ему морду, Элберт протянул две купюры крупного номинала. Это была половина месячного оклада, но ему было все равно; он как на плаху взбирался.

Его собеседник все еще сомневался, плату взял неохотно. Вздохнув и помявшись, он подхватил мужчину под локоть и повел по лестнице наверх.

Лейтенант тупо, отвлеченно гадал про себя: что ему сейчас предложат? В отделе нравов он видел всякое, и сердце его успело порядком огрубеть. Он жил в мире, где насиловали десятилетних девчонок, вырывали людям зубы и относились к ним в соответствии с длиной их языка. Лишь однажды он потерял над собой контроль, но такое…

Они миновали этаж, с которого раздавались сладострастные стоны и поднялись к самому чердаку. Там стояла оглушительная тишина, двери были обиты железом. Волнение подкатывало к самому горлу, но лицом Элберт старался изобразить радостное, похотливое нетерпение. В итоге после взгляда на его прыгающие, искривленные в улыбке губы, даже многоопытный сутенер как-то от него отстранился.

— Я зайду через час, — шепнул он, — Если пожелаете продолжить…

Мягкой рукой он вложил в грубую ладонь полицейского ключ и неслышно удалился. Лейтенант тупо уставился на массивную дверь и дрожащими руками отпер замок.

Войдя, он с трудом подавил рвотный позыв. Зрачки его расшились, дыхание осеклось — горло сжал спазм. На кровати лежало огромное, чудовищное насекомое с грубо вживленными женскими прелестями и неким подобием человеческого лица. Оно обернулось к своему «клиенту», и раздвинуло губы-лепестки в отвратительном подобии улыбки. В черном ротовом проеме копошились крохотные языки.

— Рейчер, — пробулькало оно, — Ты сделаешь деток?

Откуда-то из-за хитинистой спины существа выдвинулся квадратный полупрозрачный футляр. Внутри толкалось, взбугривая эластичную поверхность, крупное, с кошку размером, потомство проститутки.

В голове Элберта смешалось прошлое и настоящее. Как наяву он вновь увидел, как, полупьяный, влетает в укромную каморку в дальнем уголке борделя. И как там на него с потолка прыгает такое же нелепое, непостижимое существо, служащее постыдным сексуальным утехам.

«Они не делают кадавров из людей», — понял лейтенант, — «Они берут насекомых и лишь слегка их очеловечивают. Такое даже для мастеров — непостижимое надругательство над природой, но инспекторы находят в этом единственный способ удовлетворить вполне тривиальную похоть. Отвечающий их извращенному понятию гордости, не позволяющему заняться зоофилией».

Тараканоподобная шлюха придвинулась ближе, протянув к человеку щетинистые лапки. Вырванный из панических раздумий, Элберт с криком отвращения отстранился от существа, расчехляя оружие. «Рейчер» тупо уставилась на пистолет, явно не понимая, что это, но чуя насекомым инстинктом выживания, что эта штука несет ей смерть.

— Деток, — засуетилось существо, запутавшись в покрывалах. Оно явно не было предназначено для свободного помещения и сейчас, словно черепаха, пыталось перевернуться и убежать, — Рейчер лишь хочет деток!

Элберт смотрел на бесновавшееся насекомое с чувством отстраненной предопределенности происходящего. Вспомнив понимающую, змеиную улыбку Майкла, он сжал зубы в бессильной злобе, прицелился в искривленное страхом человеческое лицо на грубых стежках, и нажал на курок.

Голова существа взорвалась, разбрызгивая какую-то грязь. Оно принялось дергаться в совершенно бессмысленном, хаотичном танце, встало наконец на ноги и понеслось прямо к выходу. Полицейского тошнило от омерзения, и он открыл беспорядочную стрельбу, желая только одного: чтобы этот осколок противоестественной жизни упокоился раз и навсегда. Источая отвратительную желто-серую массу, труп проституки замер, лишь когда коп всадил в нее всю обойму. Ее «детки» в прозрачном чехле продолжали свою бессмысленную толкотню, будто и не заметив смерти матери. Снизу уже доносился топот людских ног: вооруженные обрезами, показались громилы-секьюрити.

Элберт тупо наблюдал за их приближением. Чувствуя себя ягненком на непостижимом его овечьему разуму заклании, он нацелил разряженный пистолет на приближающихся головорезов, и не сразу почувствовал, как дробь разрывает его внутренние органы, волоча его по полу, выдавливая жизнь вместе с последним, полным боли криком, вырвавшимся из его сведенной судорогой глотки.