Илья Гутковский — Сердцетрясение воздуха

Беги, беги, беги дрожащее, червеподобное, абсурдное, беззащитное, мимолётное существо под названием — жизнь. Греби ненасытной лопатой жалкие окостеневшие пожитки души, возведённой в ранг вещественности с бухгалтерской присыпкой. Отнимай, проедай, прожигай, трать — чтобы почувствовать себя ещё большим ничтожеством.

Обречённая фантазия ума, гнойный нарыв на теле всеобъемлющей девственной пустоты, скоропостижная участь, каприз, расплывчатый горький жребий, нетленная скорбь — неси, неси свою охрипшую глотку к выключенному микрофону, чтобы пополнить гарнитуром безумных, безудержных слов глухой объем искажённого слуха.

Сиди на вершине славы, в полном, нерушимом, жизнеутверждающем одиночестве, опоясавшись колючей проволокой дикого лавра, не жалея ни о чём, пой свою исповедь и просто говори себе — я вижу. Это обидно, но это не конец. Лучше совсем ничего, чем что-то посредственное, тривиальное — разрывай в клочья перетянутые, набухшие вены, жилы, мускулы, нервы, харкай смолистой слюной, изливайся кровавым потом, и просто говори себя — я вижу, вижу, парящую змейку — маковки небесно-лунных фонариков в густом болотистом тумане ночи, в море хронической неустойчивости.

Занимайся насилием над капризными, ускользающими словами, растлением слов, разложением языка, умножением и вычитанием слов, делением и извлечением корня истины, чёрной, как тысячелетние окаменевшие останки, и пусть плоть плодит лекарей, а им вслед дышат болезни, и пусть инстинкт продолжении рода, вырезанный, сродни идолу, на спиралевидных скрижалях твоей ДНК, отомстит тебе, но делай своё дело — плевать.

Поэзия отравившихся мышьяком, перерезавших вены, повесившихся, застрелившихся, выбросившихся из окна, изменённые состояния сознания, красота историй болезни, историй мира, просто, чьих-то скучных истории — возьми себе скуку, скуку — чтобы писать последней каплей воды на высохшем пергаменте древней пустыни, пустыня — это нечто, это что-то, это безусловная работа сердца.

Бойся, только своей тени. Никотин — душа; алкоголь — любовь; алая роза — в груди, выигравшая схватку с наименьшими потерями, она говорит — я творчество, бесполезное, вдохновенное творчество мира, когда ты болен, когда ты исчадие вечного поиска. Не умеешь ценить время — не умеешь ценить жизнь. Опыт — это боль; боль — это мудрость; мудрость — это любовь; любовь — это опыт. Опыт бега по раскалённым углям чужих ладоней, чужих глаз, чужих губ, опыт бега по битому стеклу языков — так беги, беги, беги трепещущее, жаждущее, инфантильное, ненавистное и любимое, сотрясая воздух, преломляя чёрствый хлеб прозаичности, обретая успокоение в сумбуре знаков и символов гаснущего дня.

Безответно-приручено стихло солнце, на дымящейся улице кто-то обронили молчаливый теплый взгляд, вечер поцеловал первым снегом высокомерное грузное облако зимнего города, задвинув шторы и улегшись на прикормленный диван, включи второй концерт тишины для медленной ленной луны и усни живым сном — всего лишь идёт снег.