— А не наведаться ли нам в погребок?

— Ишь, пьяница, чего удумал! Эдак ты у нас до Рождества все виски вылакаешь и нам не оставишь!

— Музыкантов опять из Ирландии позовем?

— Можно и из Ирландии. Хотя, чем тебе наши не угодили? Играют же везде одно и то же.

— Ой, не скажи! Ты видел, какие чудеса ирландцы на скрипках своих выделывают? Вот то-то же.

— По мне, так лучше бы они просто танцевали. У них хорошо получается.

— Посторони-и-сь!

Вот уже неделю в Камелоте царила веселая суматоха. Близилось Рождество.

Волшебник Мерлин передвигался по коридорам замка с чрезвычайной осторожностью, дабы не быть сбитым с ног носящейся туда-сюда прислугой, пажами, рядовыми лоргами и, наконец, самими рыцарями, которые, надо сказать, проносились мимо него куда чаще других, менее значительных, обитателей замка. Ну а больше всех рыцарей, пажей, служанок и рядовых лоргов, вместе взятых, носился, разумеется, сам король. У него вообще была привычка куда-то все время нестись. Когда-то давно, еще во времена юности Артура, Мерлин искренне надеялся на то, что с возрастом эта привычка изживет себя — однако, надеждам волшебника не суждено было оправдаться. Любое более или менее значимое событие приводило короля в состояние боевой готовности, мобилизуя, по всей видимости, скрытые ресурсы его организма. Однако, если событие оказывалось недостаточно значимым, скрытые ресурсы начинали расходоваться впустую, и король бегал, как угорелый, суетился, выходил из себя, орал (голос, надо заметить, у него был пронзительный, — до такой степени, что у благодарных или невольных слушателей от него порою закладывало уши), и в конце концов падал, обессиленный, где-нибудь в дальнем уголке дворца, сетуя на то, какие же никчемные, бесполезные и недалекие люди его окружают. Тут-то, как правило, Мерлин и приходил к нему на помощь, — но до того он предпочитал отсиживаться где-нибудь в потаенной комнатке или башенке, а по залам и коридорам замка передвигался только в случае крайней необходимости и с крайними предосторожностями.

Вот и сейчас он, надев свой любимый плащ из непонятного оттенка материи, делавший его почти незаметным для нежеланных глаз, тихонько крался по коридору вдоль стеночки, опасаясь на кого-нибудь наткнуться. Как правило, именно под Рождество Мерлина все начинали доставать с дурацкими просьбами. Кому-то требовалось починить застежку от плаща, кому-то — соблазнить служанку, а кому-то — и вовсе избавиться от неприятных ощущений в области живота. Если прислуга и простой люд (торговцы, музыканты и иже с ними, частенько забредавшие в замок, особенно в канун праздников) волшебника побаивалась, то рыцари, во всяком случае, самые "старые" из них, уже давно просекли, что ни превращать в лягушек, ни насылать внезапный понос Мерлин на них не станет, — не тот уровень — и поэтому пользовались умениями волшебника напропалую. Мерлин, разумеется, ругал их, на чем свет стоит, но нехитрые просьбы, пусть и неохотно, а все-таки выполнял. За что в Камелоте его уважали и ценили.

Однако, сам волшебник уже порядком подустал от подобных просьб, тем более, что они, как правило, повторялись из года в год. Фантазией рыцари не блистали. И поэтому в канун праздников Мерлин предпочитал скрываться от глаз людских, нацепив "волшебный" плащ. Впрочем, благополучно скрыться ему никогда не удавалось. Не удалось и сейчас.

Стоило бедняге, слегка задумавшись, завернуть за угол, как на него впопыхах налетел не кто-то, а сам король, тем самым едва не сбив его с ног. Сам Мерлин, будучи небольшого роста, пребольно стукнулся лбом о королевские ребра и громко вскрикнул. Король зашипел от боли и согнулся в три погибели, шепотом ругаясь. Волшебник в сердцах плюнул и, потирая ушибленный лоб, кинулся ему помогать.

Через пару минут придя в себя, король, наконец, прекратил ругаться и посмотрел на своего наставника ясными и требовательными глазами. Глаза, надо заметить, у него были светлые, серо-голубые, с длинными пушистыми ресницами. При желании Артур умел придать им томное выражение, от которого дамы млели и сходили с ума, но когда ему было что-то нужно... Вот и сейчас он смотрел на Мерлина именно таким взглядом.

— Ну? — наконец спросил волшебник. — Тебе полегче?

— Благодарю, — сказал Артур, слегка поморщившись от еще не прошедшей боли. — Я как раз тебя искал. Понимаешь ли, у меня тут к тебе такое дело... В общем, неотложное.

— Говори, — кивнул Мерлин, понимая, что побыть в уединении ему сегодня вряд ли удастся.

— Мне приснился сон. — начал король и тотчас же замолчал. Мерлин еще раз кивнул, давая ему знак продолжать.

— Ну так вот. Мне приснился сон о том, как будто бы кто-то, прошу прощения, навалил прямо под дверью моей спальни. Я выхожу, значит, и спросонья наступаю в эту кучу.

— И? — волшебник выжидающе на него смотрел. Артур молчал. Его тонкое лицо приняло выражение крайнего негодования.

— Ну, подумаешь, навалил, — наконец сказал Мерлин. — Сам знаешь, я не ахти какой толкователь. Тем более, это был всего лишь сон. Мало ли кто, в конце концов, может навалить тебе под дверь, да еще и во сне! Может быть, это была собака?

— Да в том-то и дело, что не собака, — мрачно отозвался Артур. — Какашки были вполне себе человеческие.

— Ну я правда не знаю, кто в твоем сне мог навалить тебе под дверь, — Мерлину оставалось только руками развести да пожать плечами. — Скорее всего, какой-нибудь недоброжелатель. Ты, кстати, сам-то поосторожнее будь. А то носишься, как угорелый, не дай Бог еще споткнешься обо что и упадешь, или ненароком столкнешь кого-нибудь. Вот тебе — пожалуйста — чем не дерьмо?

— Да знаю я, — отмахнулся от него Артур. — Не в этом дело. Неспокойно мне. Я как будто бы чувствую... — он замолчал и озабоченно посмотрел на Мерлина, наморщив лоб, — я как будто бы чувствую, что со мной вот-вот, скоро, произойдет что-то очень неприятное, какая-то гадость. Как ты думаешь, что...

— Не думай об этом, — отозвался волшебник. — Не надо думать обо всяких гадостях. В конце концов, в одной из египетских, кажется, книг я как-то вычитал, что вступить в дерьмо во сне — не такой уж и дурной знак. Скорее наоборот. Богатство там. Прибавление в семействе. Кстати, Гвиневра там как?

— Да все так же, — Артур вздохнул. — Ничего нового. Точнее, она шьет себе новое платье.

— Понятно, — буднично отозвался Мерлин. — Ну что же, пожалуй, нам можно было бы спуститься вниз и посмотреть, как украшают залу, а если надо — то и чем-нибудь помочь.

Артур кивнул, и они вдвоем поспешили к лестнице. По пути им повстречались двое маленьких рыжих мальчишек, один из которых улыбнулся Мерлину. Второй был чрезвычайно серьезен.

— Славные детки у этой Грейс, — сказал волшебник, когда они с Артуром уже спускались вниз. — Почему вы с Гвиневрой никого себе не заведете? Королю нужен наследник.

— Давай об этом не сейчас, — попросил Артур. Мерлину оставалось только кивнуть. Они спустились в залу.

— Что ж, недурно, — Мерлин критически окинул взглядом окружающую обстановку. — Гляжу, и светильники новые выковали. А то старые, помнится, никуда уже не годились.

Артур тем временем ходил по зале кругами и поправлял то здесь, то там. Двое пажей, украшавших залу, смотрели на него со смесью страха и почтения. Наконец, король соизволил повернуться и к ним.

— Вы молодцы, — сказал он, — только, умоляю, будьте малость поаккуратнее. И ничего не разбейте.

Пажи наперебой закивали и кинулись доделывать свою работу. Мерлин, тем временем, взобравшись на большую деревянную лестницу и привстав на цыпочки, пытался подвесить к потолочной балке хрустальную фею.

— Вот... ведь... высоко-то, а, — сдавленно жаловался он, изо всех сил стараясь дотянуться до вбитого в балку аккуратного крючка. Лестница скрипела и угрожающе покачивалась. Артур подошел к ней и придержал ее одной рукой. Мерлин наконец-то смог дотянуться до крючка, и, повесив на него фею, удовлетворенно вздохнул.

— Слезай давай, — сказал ему Артур.

Волшебник, поправив плащ, начал слезать.

***

Да, Рождество удалось на славу. Пиршественная зала была великолепно убрана; залу, в которой стоял знаменитый Круглый Стол, надраили до блеска. С кухни доносился дразнящий запах жареного мяса, печеных яблок и свежевыпеченного хлеба. Сэр Кай ходил по пиршественной зале взад-вперед и то и дело принюхивался.

— Там наверное готовят нечто совершенно удивительное — наконец промолвил он, повернувшись к сэру Борсу. — Я буду не я, если первый это не попробую.

— Да ладно тебе, — ухмыльнулся сэр Борс, в определенных кругах известный также как Финн Мак Кулл. — Еда, оно, конечно, хорошо, но как же без пива? А уж если они выкатят виски...

— Пьяница, — бросил в его сторону Кай.

— Обжора, — невозмутимо отозвался Борс. Они с Каем очень любили поддразнивать друг друга. Кай, при всей своей любви к хорошей кухне, был подтянут и тощ, как щепка, а Финн, наоборот, был здоровенным детиной со светло-рыжими волосами и круглым добродушным лицом. Леди Грейс, его жена, то демонстративно его ненавидела, то таяла от одного его вида и вела себя как сошедшая с ума мартовская кошка. Поговаривали, что она все еще не могла простить Борсу убийство ее любовника, хорошенького ирландского паренька, с которым она в течение четырех лет скиталась по лесам, и от которого ей удалось родить четверых сыновей. Двое старших не выжили.

Между тем, остальные рыцари тоже начали входить в залу и рассаживаться по местам. Борс и Кай устроились вдвоем на дальнем конце стола, весело переглядываясь. Вскоре к ним присоединились Гавейн и Ланселот. Ланселот был ироничен и загадочен. Ни Кай, ни Борс его не любили.

— Ишь, ухмыляется, негодник, — шепнул Борсу Кай, когда Ланселот уселся рядом с ними, — бесстыжая тварь. Они, галлы, все такие.

— Да он еще и наполовину гэльв, — Борс усмехнулся, — у меня жена...

Он не успел договорить. В залу, в сопровождении Мерлина, вошел король и громко всех приветствовал.

Рыцари, как по команде, поднялись со своих мест и стояли так до тех пор, пока король не подошел к своему креслу. Тогда все вытянулись в струнку и приветствовали его. Лишь после этого разрешалось сесть.

Следом за королем в пиршественную залу вошли дамы в сопровождении пажей и музыкантов. Впереди всех шествовала королева Гвиневра в ослепительно-белом наряде. Ее черные локоны выбивались из-под нежной, вышитой по краю шелковой вуали, наброшенной на голову. Тут же была и леди Изольда, жена Марка, легкая и золотоволосая, вся в голубом и синем; и серебристо-рыжая леди Грейс, в своем зеленом наряде похожая на кусочек лесного сумрака, и знаменитая леди Моргана — статная, строгая, в развевающихся фиолетовых одеждах. Ее великолепные, иссиня-черные волосы вились крупными кольцами и каскадом ниспадали до пояса, а темные блестящие глаза глядели лукаво и мудро. Кроме этих четверых, там было, разумеется, еще множество прекрасных и благородных дам, жен, дочерей и сестер рыцарей — но перечислять их всех, пожалуй, было бы делом несколько утомительным.

Когда все дамы расселись за столом подле своих мужей, братьев и отцов (стол был длинным, и места за ним всегда хватало на всех), а музыканты вошли на помост и заиграли, начался пир.

Первый тост произносил король, и этот тост, как обычно, был пожеланием Лоргии процветания и долгих лет, а рыцарям — счастья и твердости духа. Сэр Борс, правда, добавил к этому тосту еще и пожелание того, чтобы этот дух никогда не падал, но его шутку восприняла только мужская половина пирующих. Большинство дам сделало вид, что не понимает, о чем идет речь. Потом пили за прекрасных дам. желая им чистоты помыслов и послушания своим мужьям (после чего леди Грейс прыснула и опрокинула бокал с вином на скатерть, а леди Гвиневра неодобрительно на нее посмотрела); потом пили за идеалы Камелота, потом пили за то, чтобы все присутствующие неукоснительно соблюдали Божьи заповеди ( хотя большая половина собравшихся едва ли хоть наполовину представляла себе, что же это такое, так как многие из пришедших в Камелот приняли крещение как чистой воды формальность, а в душе остались все теми же язычниками). Потом пили за всеобщее равенство и братство, и сэр Кай, произносивший тост, поскользнулся на вине, пролитом леди Грейс, и полетел на пол под свист и улюлюканье младших рыцарей. Потом леди Гвиневра встала и заявила, что не позволит превратиться этому пиру в попойку, и попросила вынести из залы все вино, что было встречено рыцарями с крайним негодованием. Король тоже поднялся со своего места и, глядя то на жену, то на возмущенно галдящих товарищей, стал лихорадочно соображать, чью же сторону ему принять. В конце концов, он даже открыл рот, чтобы озвучить свою позицию, — но тут в дверь залы внезапно громко постучали.

Все мгновенно затихли и уставились на дверь.

— Интересно, кого там принесло? — спросил сэр Гавейн, слегка нахмурившись. Он словно почувствовал неладное.

— Не знаю, — пожал плечами сидевший подле него сэр Тристан, задумчиво ковыряя длинной двузубой вилкой кусок пирога. — Может быть, кто-нибудь опоздал.

— Да нет, не опоздал, все же тут, — возразил Гавейн.

Стук повторился.

— Войдите! — крикнул король.

Кто-то из слуг, во мгновение ока подбежав к двери, распахнул ее, и в залу вошел Шон, главный повар замка, в сопровождении странного, закутанного в серую мешковину создания. Создание жалось к стенам и пугливо озиралось.

— Ну чего ты егозишь, негодник, — сказал повар, отдирая создание от стены и выталкивая его вперед, — сам напортачил, сам теперь и отвечай.

Создание ничего не отвечало, а лишь во все глаза таращилось на рыцарей, а рыцари во все глаза таращились на него. Это был худенький, грязный, оборванный юноша, почти еще мальчишка, похожий на недооперившегося птенца, выпавшего из гнезда. Он вытягивал свою длинную шею во все стороны, вставал на цыпочки, словно пытаясь разглядеть что-то вдалеке, и невзначай открывал рот, видимо, от удивления. Шон неодобрительно смотрел на него.

— Баранью ногу у меня утащить пытался, — наконец сказал он, указывая на незваного гостя. — Нет бы попросить по-хорошему, так ведь проще утащить. Да ты бы хоть на пальцах мне объяснил, подонок, что жрать хочешь! — рассердившись, крикнул он, обращаясь к созданию. Юноша затравленно смотрел на него и прижимал что-то к груди под рваным серым плащом. — Я бы по-хорошему тебя накормил, а тут... Накажите его, сэр Артур, — обратился повар к королю, — видите, совсем плохой, ничего не понимает. Авось после этого станет лучше...!

— Но... — король растерянно смотрел то на Шона, то на странного юношу, — разве он виноват в том, что не знает нашего языка? Да, украл, да, нехорошо... но тем не менее...

— Да выпороть его и вышвырнуть вон, чего тут волынку тянуть?! — крикнул сэр Кай.

— Минуточку, — до этого молчавший и незаметный Мерлин поднялся с места. — Выпороть и вышвырнуть, говорите? А то, что сегодня у нас Рождество, вам ни о чем не говорит?

На лице сэра Кая изобразился сложный мыслительный процесс. Все остальные рыцари заулыбались.

— Малыш, — волшебник вышел из-за стола и, чуть прихрамывая, подошел к пареньку. — Скажи мне, как тебя зовут?

Паренек во все глаза смотрел на него. Его губы беззвучно шевелились, словно он пытался что-то вспомнить. Наконец, он открыл рот и произнес несколько певучих, непонятных слов. Мерлин внимательно посмотрел на него, а затем повернулся обратно в залу и развел руками:

— К сожалению, я не знаю гэльского.

— Постойте! — леди Грейс вскочила со своего места. — Я знаю! Я говорила на нем, еще когда жила в Ирландии! Я могу перевести!

— Пожалуйста, будь так добра, переведи, — сказал Мерлин.

Леди Грейс выбежала из-за стола и во мгновение ока оказалась рядом со странным парнишкой. Тот поднял на нее испуганные глаза. Грейс ободряюще улыбнулась ему, а затем

что-то тихо спросила, и он незнакомец ответил. Затем она спросила еще раз, уже другое, и тот снова что-то ответил, а затем спросил у нее сам, и ответила она. Затем Грейс снова повернулась к молчаливо сидящим за столом рыцарям и громко сказала:

— Этот мальчик пришел издалека. Я не знаю, как его зовут, но ему очень холодно, и он хочет есть. Более того, у него с собой инструмент. Он говорит, что сыграет нам, если мы его накормим. Ну, как вам это понравится?

— Полагаю, что в музыкантах у нас недостатка нет, — задумчиво произнес король, глядя то на Грейс, то на парнишку, — но если он хочет есть, то мы его накормим. Пусть сядет, где ему удобно.

Леди Грейс повернулась к незнакомцу и что-то ему сказала. Тот кивнул и бочком-бочком, словно боясь кого-то побеспокоить, направился к камину и уселся среди лежащих около него псов, обхватив руками колени. Мерлин, заметивший, что парнишка пришел босиком, цокнул языком и покачал головой.

— Так дело не пойдет, — чуть слышно сказал он.

И впрямь — ступни и щиколотки у юноши были красные, обмороженные, все в цыпках. Он попытался натянуть на них полу своего рваного одения, но оно оказалось слишком коротким, и бедняге оставалось только вздохнуть. Леди Грейс, между тем, очевидно, смекнула, что сейчас ей предоставится отличный шанс позаботиться о ближнем ( а она очень любила помогать слабым и беззащитным созданиям, — зачастую, увы, не без задней мысли), и поэтому, схватив со стола тарелку с пшенной кашей, птицей кинулась к незнакомцу и опустилась рядом с ним на колени.

Парнишка посмотрел на нее и слабо улыбнулся. Грейс протянула ему тарелку и улыбнулась в ответ. Мерлин украдкой наблюдал за ними; сэр Кай недовольно бурчал что-то себе под нос; остальные рыцари поглазели-поглазели, да и вернулись к своим кубкам и тарелкам. Король в это время успокаивал Шона, продолжавшего негодовать по поводу злополучной бараньей ноги.

— Ну, — сказала Грейс, выжидающе глядя на юношу. Тот держал тарелку в руках и пялился на нее, как на некое диковинное диво. Наконец, он все-таки решился попробовать кашу. и, запустив в нее всю пятерню, было зачерпнул ее, но тут же взвизгнул от боли, потому что обжегся. Рыцари недоуменно покосились на него, но ничего не сказали.

— Ах, дурная моя голова! — воскликнула Грейс. — Сейчас я принесу тебе ложку!

И она снова сбегала к столу и принесла парнишке ложку, однако, ожидаемого результата это не принесло. Парнишка сначала долго смотрел на ложку, вертя ее в руках (одна из которых у него была замотана чем-то рваным и грязным), затем снова на тарелку, затем опять на ложку, словно пытаясь найти ей применение, а затем вопросительно взглянул на леди Грейс, и, прежде чем та успела открыть рот и что-то сказать, взял ложку, набрал в нее каши и с победным видом запустил ею прямо Грейс в лицо.

Та обомлела от такой неожиданности, а парнишка между тем принялся бросаться кашей во всех присутствующих, при этом заливисто смеясь. Рыцари повскакивали со своих мест и кинулись к нему, некоторые дамы предусмотрительно завизжали, а маленький негодник, тем временем, перебежал от камина к столу и нырнул под него, словно лисица в норку. Кто-то из рыцарей (кажется, сэр Борс) с криком "Поберегииись!" попытался нырнуть за ним следом, но лишь с грохотом опрокинул стулья и растянулся на полу ничком, громко хохоча. Королева взобралась на стол и нечаянно вступила ногой в миску с вареными ягодами. Сэр Кай сказал, что сбегает на кухню за кочергой и "выковыряет этого мерзавца". Король тем временем пытался утихомирить носящихся по зале туда и сюда рыцарей, но никто и не пытался его слушаться, пока он, наконец, не взобрался на скамью и не завопил на всю залу:

— ТИХО!!!!

Все мгновенно прекратили всякое движение и замолчали. Виновник переполоха высунул всклокоченную любопытную голову из-под стола, и тотчас же был пойман за спутанные бурые космы сэром Каем и извлечен на белый свет.

— Врешь, не уйдешь, — сказал сэр Кай, покрепче перехватывая руку своего пленника.Тот извивался, причитал по-гэльски и пытался вырваться, но у него ничего не получалось. Все присутствующие, (кроме королевы, переживавшей из-за испорченной туфельки) невольно заулыбались.

— Мне ему сильно врезать или не очень? — Кай вопросительно посмотрел на короля. Тот молчал.

— Полно, Кай, отпусти его, — сказал Мерлин, выходя вперед. — В конце концов, ничего дурного он не сделал. Ну, подумаешь, пошалил мальчишка...

— Ага, пошалил! — подала голос леди Гвиневра, безуспешно пытаясь счистить с туфельки остатки сиропа. — Я из-за него целую туфлю испортила! Прямо не знаю, каким словом все это обозвать, — ничего подходящего на ум не приходит! Нет слов, одни чувства!

— Успокойтесь, Ваше Величество, ну подумаешь — туфля, — крикнула молчавшая до этого леди Моргана. Все то время, пока рыцари пытались изловить прыткого маленького засранца, она стояла, опершись спиною о стену, и загадочно улыбалась. Теперь она наконец решила выйти на свет.

Гвиневра гневно захлопала глазами, и, набрав в грудь побольше воздуху, уже собиралась ответить что-то дерзкой золовке, но увидела, что Артур смотрит на нее, и поспешно захлопнула рот.

— Давайте я его с ложки покормлю, — неожиданно предложила Изольда. Сэр Борс раскатисто загоготал:

— Ну скажете тоже, с ложки, миледи! По мне так ему надо дать что-то, что можно есть руками. Какого фомора Грайне впихнула ему эту несчастную кашу, ума не приложу!

— А по мне, так ему надо дать по морде, — сэр Кай обиженно надул губы, как ребенок, у которого отобрали игрушку, но беспокойного паренька все же отпустил. Тот тотчас же подбежал к королю и уставился на него снизу вверх, словно прося защиты. Король растерянно на него смотрел.

— Ну, — после долгого молчания наконец произнес он, — давайте забудем сие недоразумение и пожалуем к столу. Шон, будь добр, принеси нашему гостю чего-нибудь с кухни.

Повар нехотя удалился, что-то бурча себе под нос. Рыцари снова уселись за стол. Сэр Кай отпустил парнишку, на прощание погрозив ему кулаком, и тот, загадочно улыбнувшись, отправился на свое прежнее место. С этого момента о нем на время забыли — лишь Мерлин порой останавливал на лице юноши свой пристальный, изучающий взгляд, да леди Грейс украдкой ему улыбалось. Странный гость явно был ей симпатичен. Она вообще питала слабость ко всему необычному, не вписывающемуся в привычные окружающим рамки, — и люди в этом списке стояли далеко не на последнем месте.

А наш проказник, тем временем, уже окончательно успокоился и освоился в незнакомой обстановке, и теперь с любопытством разглядывал окружающих. Особого внимания в его глазах удостоился король. Он то и дело подолгу смотрел на него, ерзая на месте; то прищуривая глаза и улыбаясь, то, напротив, погружаясь в какую-то необъяснимую задумчивость. В конце концов он удобно устроился, облокотившись спиной о спину одного из лежавших возле очага псов (пес, надо сказать, не возражал), вытянул ноги и теперь уже пялился на Артура беспрестанно, остро блестя большими глазами из-под полуопущенных век. Король, надо сказать, замечал эти вглзяды, но старался не обращать на них внимания. Правда, некоторые особенно наблюдательные личности, вроде Мерлина или Морганы, сумели понять, что ему сильно не по себе.

Шон, тем временем, вернулся с кухни с большой миской, наполненной всевозможной снедью, и поставил эту миску перед парнишкой со словами:

— На, ешь уж. Когда еще такой случай выпадет. Давай, давай, налетай, пока я добрый, — пробурчал он, поймав вопросительный взгляд парнишки, — а то отберу.

Парнишка ухмыльнулся и взял миску в руки. Он не понимал слов, но, судя по всему, прекрасно улавливал интонации человеческого голоса. Не прошло и нескольких мгновений, как он уже хрустел хрящиками, вцепившись зубами в гусиную ногу и по уши перемазавшись в жире. Повар покрутил пальцем у виска и отошел. Покончив с гусиной ногой, наш герой принялся за кусок пирога с ягодами, и тут же завоевал внимание всех присутствующих, потому как большая часть начинки оказалась у него даже не то, чтобы на лице, а на волосах, одежде, руках, — но до рта он ее так и не донес. Тут уже даже такие отъявленные неряхи, как сэр Кай, не смогли сдержать улыбки. Несмотря на то, что на дворе стояли, как принято считать, "темные времена", — как-никак, всего лишь четвертый век после рождества Христова! — ложками и столовой посудой умел пользоваться и простой народ, и представители тогдашнего просвещенного и не очень просвещенного дворянства. Когда незваный гость с грехом пополам покончил с пирогом и принялся за кусок вяленого мяса, кто-то из рыцарей, смекнув, видимо, что из этого выйдет недурная забава, предложил дать ему вина.

— Не издевайтесь над бедным мальчиком! — прикрикнул было на шутника кто-то из дам, но даму, к сожалению, никто слушать не стал. Рыцари повскакивали из-за стола и устремились к несчастному оборванцу, который, поняв, что бежать ему некуда, отступил к стене и прижался к ней спиной. Паренька схватили за руки и за ноги, и, растянув, словно жертву на дыбе, принялись вливать ему в рот вино из большого меха. Бедняга захлебывался, кричал и пытался вырваться, но его крепко держали. Наконец, с пыткой было покончено. Парнишку осторожно поставили на ноги — однако, тот, не сумев сохранить равновесия, упал на колени, и его вывернуло аккурат на платье королеве, которая, будучи большой любительницей столь неординарных забав, подлезла под локоть сэра Борса и теперь стояла в опасной близости от всего происходящего. Гвиневра несколько секунд стояла с открытым ртом, не в силах понять, что же произошло, а парнишка, покачиваясь, стоял на коленях напротив, глядя на нее бессмысленными, выкатившимися из орбит глазами. Наконец, когда осознание наконец настигло ее, королева истошно завопила, с треском заехала парнишке по челюсти и удалилась прочь с видом оскорбленного достоинства. Несчастный лесной гость, измученно улыбаяст, постоял на коленях еще секунды две, а потом закрыл глаза и медленно упал на пол ничком.

Бедный король не знал, что ему делать. Он бегал по залу от одной кучки рыцарей к другой, пытаясь их успокоить. Даже его знаменитое "тихо" в этом случае могло не сработать. Вошедшие в залу ирландские музыканты застыли, как вкопанные, и теперь изумленно смотрели на все происходящее, словно недоумевая, зачем их цивилизованным, воспитанным соседям понадобилось устраивать у себя на пиру такой бардак. Впрочем, они сами, скорее всего, были вовсе не против "варварских развлечений", — их просто возмущало то, что лорги столь жестоко обошлись с их земляком, — а узнать земляка для гэльва не представляет особой сложности. Леди Грейс между тем, увидев музыкантов, подбежала к самому старшему и принялась взбудораженно что-то объяснять ему по-гэльски. Тот слушал и кивал, кивал и слушал. Наконец, суматоха в зале более или менее улеглась, народ вокруг лежащего на полу парнишки расступился, и рядом с ним остался стоять только Мерлин. Моргана смотрела на все происходящее чуть отрешенно, накручивая на палец темный локон. Королева в сторонке шепотом ругалась и безуспешно пыталась отмыть платье, а леди Изольда нехотя помогала ей в этом. Леди Грейс, заручившись поддержкой музыкантов, с вызовом смотрела на сбившихся в кучу рыцарей. И посреди всего этого, растерянный, растрепанный и донельзя расстроенный, стоял сам король. Его веки были опущены, и черные ресницы бросали густую тень на его бледные, худые щеки.

— Друзья мои, — наконец, печально заговорил он, — я очень озабочен тем, что вы ведете себя неподобающим образом. Более того — я просто чудовищно расстроен. Вы бесчинствуете, словно дикие люди. А как же те заповеди, которые мы клялись неукоснительно выполнять? Где наше смирение и страх перед Господом? Где наша самая главная добродетель? Где любовь к ближнему, я спрашиваю?! — полностью сорвав с себя маску "опечаленного", громогласно воззвал он, воздев руки к потолку. Рыцари слушали, затаив дыхание, и только королева тихонечно причитала в дальнем углу залы. — Почему мы позволяем себе то, чего не могут позволить себе даже дикие варвары с Большой Земли? Да, этот юноша не похож на вас ни обликом, ни поведением, — его вообще непонятно каким ветром сюда занесло, если уж правду сказать, — но это же не значит, что надо вот так над ним издеваться! Опомнитесь!

— А я думал, — простодушно заметил сэр Кай, — что они у себя в своей Ирландии только и делают, что пьют без конца. Пьют, пьют, пьют, пьют, да так, что глаза из орбит вылезают. Это мне Борс рассказывал.

— Да врешь ты все, ничего такого я тебе не рассказывал! — возмутился стоявший тут же сэр Борс. — Ваше Величество, скажите ему, что все это грязная ложь! Вы сами были со мною в Ирландии, и видели истинное положение дел!

— Я забираю его, — решительно заявила леди Грейс, выступая вперед, но Мерлин ее опередил.

— Постой-ка, постой-ка, — сказал он, опускаясь на колени рядом с недвижно лежащим пареньком. — Не торопись. Поверь мне, уж я-то ему вреда точно не сделаю.

Леди Грейс кивнула и отступила, не сводя, впрочем, глаз с Мерлина и лежащего ничком тела. Да что там — весь зал не сводил с него глаз.

Мерлин осторожно дотронулся пальцами до затылка юноши. Тот еле слышно застонал и пошевелил рукой.

— Ну, слава Всевышнему, живой, — сказал Мерлин, поднимаясь на ноги. Кто-нибудь, помогите мне перенести его наверх.

И пара рыцарей тотчас же вышла А лвперед, и, подхватив бесчувственного паренька под руки и за ноги, быстро унесла его прочь из залы. Мерлин и леди Грейс побежали за ними следом. Сэр Борс невесело ухмыльнулся в усы.

— Очередную игрушечку себе нашла, — сказал он сэру Гавейну, — ей только дай за кем-нибудь поухаживать. А как мужу приятное сделать, так это все, баста.

— Да не скажи, — удивился сэр Гавейн, — ты же вроде ее чуть ли не каждую ночь... того.

— Да ты не понимаешь, — раздраженно замахал руками сэр Борс, — я не об этом. Я сколько раз ее просил мне хотя бы отвар из трав сделать, ноги погреть! Нет, и все тут. Делай сам. Сколько раз я видел, как она других лечит, — а ко мне и пальцем не прикоснется, лечись, говорит, сам, а помрешь — так не моя беда. Возле детишек — неважно, своих ли, чужих! — целыми днями крутится, воркует, песенки им поет там, сказки рассказывает. А чтобы она мне хоть раз что-нибудь спела... так не дождешься.

— Ну, ты, Борс, совсем как маленький, — Гавейн после подобного объяснения удивился еще больше. — Тебе и песенку спеть, и по головке тебя погладить, и сопли тебе подтереть. Здоровенный, бородатый детина, а все детство никак не кончится.

— Не твое дело, что там у меня кончилось, а что не кончилось, — пробурчал Борс, — за своей женой бы следил получше, а то утекла неизвестно куда, а теперь ищи ее и свищи. С любовником, небось, сбежала, по лесам шляется. Не понимаю, чего ты все тянешь. Я бы ее быстренько застукал и по лесам бегать отучил.

— Вот потому-то тебе твоя жена сказок на ночь и не рассказывает и песенок не поет, — назидательно сказал Гавейн и быстро отошел в сторону — связываться с возмущенным Борсом у него не было желания.

А Мерлин и леди Грейс, тем временем, пройдя наверх следом за рыцарями, очутились в небольшой уютной комнатке, где на стенах горели факелы, а на полу лежал мягкий ковер из шкуры какого-то животного. На этот ковер рыцари бережно опустили пострадавшего, а сами скрылись. Волшебник и супруга сэра Борса остались одни — если не считать лежавшего на ковре паренька, который, судя по всему, уже начинал потихонечку приходить в себя.

— Бедный ребенок, — сказала леди Грейс, садясь рядом с ним на ковер и осторожно гладя его спутанные, бурые от грязи волосы. — За что они его так? Он рассказал мне, что пришел сюда, чтобы найти своего отца.

— Отца? — Мерлин, усевшийся рядом вскинул одну бровь и вопросительно посмотрел на свою собеседницу. — Хм. Интересно, очень интересно. А кто отец, он не сказал?

— Он не ответил. Он даже не сказал, как его зовут, хотя это было первым, о чем я его спросила. Подозреваю, что это сын кого-то из рыцарей. Возможно, сэра Тристана. У них очень похожие профили.

— Не соглашусь, — задумчиво произнес Мерлин, потирая острый подбородок, — не соглашусь. У Тристана нос выгнут, словно клюв сокола, а у этого все лицо вытянуто вперед, как лисья мордочка. Не похоже. Абсолютно разные лица. Лично мне он напомил кое-кого другого, но я ничего не скажу, пока моя догадка не подтвердится.

С этими словами волшебник встал с ковра и прошелся по комнате взад-вперед, о чем-то думая. Леди Грейс молча следила за ним. Между тем, парнишка на ковре пошевелился и отчетливо застонал. Грейс с жалостью и нежностью посмотрела на него и положила руку к нему на лоб.

— Горячий, — сказала она через некоторое время. — Какой же он маленький и беззащитный. Однако, я чувствую силу в нем. Мне интересно, откуда она берется.

Мерлин открыл было рот, чтобы что-то сказать, но осекся. В дверях комнаты, опершись плечом на косяк, стояла Моргана, и, судя по всему, уже довольно долго наблюдала за происходящим. Впрочем, сестра короля Артура даже не посмотрела в его сторону, а размашистым шагом прошла в центр комнаты и остановилась напротив окна, спиной к присутствующим.

На некоторое непродолжительное время в комнате воцарилось молчание, а потом Моргана наконец соизволила повернуться, вернее, повернуть голову через плечо, и небрежно бросила:

— А я этого малыша знаю.

Мерлин вздохнул и втихаря покрутил пальцем у виска. Впрочем, Моргана заметила это и, в свою очередь, незаметно показала ему язык. Леди Грейс недоуменно смотрела то на одну, то на другого, и в конце концов спросила:

— А откуда ты его знаешь?

— Дитя природы, — усмехнулась Моргана, поворачиваясь с Грейс и насмешливо, — впрочем, не без теплоты — на нее глядя. — Что ты, что твой отец. Простые, как два пальца. Знаю вот. Откуда-то. А откуда знаю — это уж мое дело.

— Но зачем тогда было сообщать о том, что ты его знаешь, — пожала плечами леди Грейс, — не говорила бы, и все тут.

— Я предупредила, — сказала Моргана, пристально на нее посмотрев. — Не нравится — не слушай. Будьте поосторожнее с ним, — она показала головой на парнишку, — а то он у нас слегка с приветом. Если что, сразу зовите меня.

— Хорошо, — буднично отозвался Мерлин, и Моргана, шелестя черным платьем, вышла из комнаты. Когда она ушла, Мерлин и Грейс переглянулись.

— Судя по всему, тут что-то очень уж необычное, — сказала леди Грейс, поглядев сначала на паренька а потом на Мерлина. — Мне кажется, просто так Моргана бы не сказала то, что сказала.

— Да уж, с ней с самой надо поосторожней, — пробурчал Мерлин, косясь на дверь. — Сама она с приветом. Чуть что так сразу — ах, вселенская тайна, которую вам, простым смертным, не понять.

-Да не кипятись, — сказала Грейс, — ну подумаешь, сказала и сказала.

— Да, действительно, — волшебник встряхнул головой, словно просыпаясь, — что это я. Нам сейчас надо привести в чувство вот это чудо. А потом ухитриться как-то его помыть. А то, судя по всему, мыться он очень не любит...

Словно в ответ на его слова, юноша глубоко вздохнул и, открыв глаза, уставился на Мерлина полным страдания взором.

— Похоже, надо принести воды, — сообразила леди Грейс.

После воды парнишку снова стошнило, — на пол, мимо ковра, — но чувствовать себя он стал получше. Он перевернулся на спину, положив руки на живот, и, напоследок томно посмотрев на Грейс, закрыл глаза и уютно засопел. Женщина улыбнулась, глядя на него.

— Вроде и не знаю его совсем, — задумчиво проговорила она через некоторое время, — а он мне уже так нравится. Хорошенький он, хоть и чудной. И, самое главное — добрый. Я думаю, из него выйдет превосходный рыцарь.

— Насчет рыцаря не знаю, — покачал головой Мерлин, — но вот то, что добрый, это я согласен. Не переживай. Пристроим его куда-нибудь.

— Хотелось бы, — вздохнула леди Грейс и погладила спящего юношу по голове. Тот шевельнулся во сне и слегка наморщил нос. Нос парнишки, надо сказать, заслуживал отдельного внимания. Он был большим, аккуратно выгнутым, но не крючковатым, словно клюв хищной птицы, а вытянутым, с тонкими чувствительными ноздрями, словно созданный для того, чтобы улавливать и распознавать запахи. Пальцы парнишки тоже выглядели очень чувствительными — это были длинные, крепкие пальцы с удлинненными ногтевыми фалангами и мягкими подушечками. Впрочем, на одной руке, той самой, которая была замотана тряпкой, они распухли и посинели. Мерлин заметил это и нахмурился.

— Подержи-ка его руку, а я попробую снять повязку, — обратился он к Грейс. Та осторожно приподняла руку юноши, а Мерлин размотал грязную рванину и отбросил ее прочь. Зрелище, надо сказать, открылось пренеприятное. Вся кисть очень сильно распухла и была совершенно синей; костяшки пальцев были содраны в кровь, а сами пальцы — искривлены в разные стороны. Мерлин аж присвистнул.

— Так дело не пойдет, — сказал он, рассматривая руку паренька. Тот, между делом, понял, что поспать ему сегодня не удастся, но, хотя ему, по всей видимости, и было больно, лежал недвижно и внимательно смотрел на волшебника большими, чуть раскосыми светло-зелеными глазами. Леди Грейс все это время гладила его по голове, перебирая пыльные бурые прядки.

— Вот что, — наконец сказал Мерлин, как следует осмотрев руку парнишки. — Пока что я сделаю с его рукой, что смогу, и перевяжу ее заново, — но потом, когда малыш уже окрепнет, я займусь его лечением основательно. Тут дело не столько в руке, сколько... я еще не разобрался, в чем. Ну да ладно. Пока что отмоем его и перевяжем ему руку чистой тканью. Грейс, дорогая, я бы советовал тебе удалиться. Сама понимаешь...

— Почему, — улыбнулась та, — я побуду с вами. Чего я там не видела — у самой мальчишки, вечно синяки, ссадины, царапины.

— Ну, можешь остаться, — согласился волшебник.

Парнишка тем временем повернулся к леди Грейс и тихо спросил у нее что-то по-гэльски. Та ответила ему, а затем повернулась к Мерлину.

— Он говорит, что хотел бы сыграть сегодня на празднике, — сообщила она, — но боится, что с такой рукой... Он просит, чтобы мы что-нибудь придумали, так как чувствует, что мы можем ему помочь.

— Что ж, — ответил волшебник, секунду подумав, — я уже сказал, что могу ему помочь, но это лишь на время снимет боль. Потом все равно придется лечить руку.

Грейс повернулась к парнишке и перевела ему слова Мерлина. Тот кивнул и протянул ему свою руку.

"Лечение" не заняло много времени, хотя Мерлин и утверждал, что целительство — несколько не то, чем он привык заниматься. Леди Грейс помогала ему, чем могла. Вскоре опухоль немного спала, и паренек смог пошевелить пальцами, чему очень сильно обрадовался. Он крепко обнял сначала Мерлина (волшебник пробовал сопротивляться, но тщетно), затем леди Грейс, потом позволил той надеть на себя повязку, после чего леди Грейс заметила, что надо бы расчесать ему волосы.

— Попробуй, — усмехнулся Мерлин.

И впрямь — парнишка ни в какую не хотел приводить свои космы в порядок. Он выкручивался из рук Грейс, как мог, ползал по полу, смеялся, — и лишь после долгих увещеваний наконец согласился на то, чтобы его причесали. Правда, пока леди Грейс расчесывала ему волосы, он успел изрядно достать ее тем, что все время вертелся,взвизгивал, размахивал руками (да так, что один раз едва не заехал Грейс по носу). Однако, вскоре с прической было покончено, и волосы парнишки приняли более или менее божеский вид. Впрочем, чище они от этого не стали.

— Помыть бы... — пробормотала леди Грейс, критично оглядывая результат своих трудов, однако Мерлин замахал руками, предчувствуя очередную баталию:

— Нет, ты что, ты что. Потом помоем, а пока и так сойдет.

С одеждой решили пока не возиться, — парнишка наотрез отказался ее надевать. Леди Грейс спросила у него, сможет ли он играть после всего, что произошло с ним сегодня, но лесной гость только ухмыльнулся, — судя по всему, ему не терпелось блеснуть своим талантом перед широкой публикой. Итак, все трое снова спустились в залу, где их глазам предстало великолепнейшее зрелище. Пир уже закончился; стол был отодвинут к стене вместе со скамьями, и теперь на нем, как на сцене, расположились музыканты, а собравшиеся гости плясали под их музыку в середине зала. Кружились пары, развевались плащи и юбки, мелькали стройные ноги, слышался заливистый смех. Подопечный Мерлина и Грейс опрометью метнулся к очагу, и, схватив что-то, лежавшее рядом с ним, быстро вернулся. "Что-то" оказалось причудливым древним инструментом, по внешнему виду отдаленно напоминающим современный ситар, — впрочем, сам инструмент в те времена был известен как "козлиная скрипка". В наше время на подобных инструментах уже не играют, — в свое время их вытеснили обычные, классические скрипки.

Когда музыканты доиграли очередной танец, парнишка залез к ним на стол со скрипкой и попросил разрешения сыграть. Гости недоуменно уставились на него, но король махнул рукой — пусть сыграет, уж один-то раз в честь праздника можно.

Однако, когда парнишка заиграл, все присутствующие (в том числе и музыканты) поняли, что играть он сегодня будет не один и не два раза, а гораздо больше, потому что то, что он выделывал на своей скрипке, действительно стоило внимания. Это была обычная, переливчатая и веселая, ирландская мелодия, — но в ее рисунок время от времени вплетались совершенно удивительные мотивы, от которых у многих подступал комок к горлу и начинали слезиться глаза. Танцевать под это было невозможно, — но, по правде говоря, не очень-то и хотелось. Когда парнишка наконец закончил играть, вперед вышел сэр Тристан и обратился к нему по-гэльски:

— Скажи, дитя, кто научил тебя так играть?

Юноша открыл было рот, чтобы что-то ответить, но мощный порыв ветра, внезапно распахнувший окно, задул все свечи, и в зале воцарилась темнота. Кто-то испуганно вскрикнул; гости начали перешептываться. Лишь король стоял на возвышении, словно статуя, и не двигался.

Распахнулась дверь — столь же внезапно, как и окно, — и в залу вошла высокая, темная фигура, с ног до головы закутанная в плащ. В руке у фигуры был фонарь, источающий недобрый зеленоватый свет. Фигура взобралась на стол, где недвижно стояли перепуганные музыканты, и поставила фонарь перед собой. Фонарь немедленно ярко вспыхнул, осветив всю залу, а фигура, сбросив плащ, оказалась высокой, очень худой женщиной, одетой в длинный зеленый балахон с вышивкой на груди в виде тройной спирали. Ее волнистые темные волосы беспорядочным потоком спадали на плечи, а яркие губы искажала хищная усмешка. Длинный нос с тонкими ноздрями был слегка сморщен, что придавало лицу дамы сходство с мордой нюхающей воздух лисицы.

Увидев даму, публика ахнула. Кто-то из дам завизжал и хлопнулся в обморок. Королева, впрочем, проявила внезапное мужество — растолкав тех, кто стоял в первых рядах, она протиснулась вперед и крикнула, обращаясь к незваной гостье:

— Чего тебе опять нужно в этом доме?! Убирайся вон!

Женщина повернулась к Гвиневре, очаровательно (по ее мнению) оскалившись, и высоким, чуть хрипловатым голосом пропела:

— Ах, моя птичка, стоит ли так волноваться? Я всего лишь хотела пожелать всем здесь собравшимся счастливого Рождества! Ваше Величество, — обратилась она к королю, — Вам стоило бы научить свою жену хорошим манерам, так как такой очаровательной леди не пристало вести себя столь вызвывающе. Хотя, впрочем, не мне об этом говорить...

— Зачем ты пришла? — наконец подал голос король, до этого молча наблюдавший за происходящим. — Разве не хотелось бы тебе встретить светлый праздник дома, в кругу семьи? Сын твой, сэр Гавейн, здесь, и тебе не стоит за него беспокоиться.

— Ах, за Гавейна я не беспокоюсь, — ответила дама, — как и за его братьев, сыновей моего мужа. Но я слышала, что здесь, среди вас, находится еще одно мое дитя, мой милый маленький музыкант, который — какая жалость! — недавно повредил себе руку. Я боюсь, очень боюсь, что с ним могло приключиться что-то дурное, — ведь он такой маленький и такой беззащитный, что любой может его обидеть, — при этих словах сэр Кай и другие рыцари, участвовавшие вместе с ним в жестокой забаве, невольно поежились. — Скажите, не видели ли вы моего Мерфи?

— Ах, так его Мерфи зовут, — сказал король, оглядывая залу в поисках парнишки. Однако того нигде не было видно, и Артуру оставалось только пожать плечами да развести руками:

— Но я не вижу его здесь. Скажите, друзья мои, может быть, кто-то видел его рядом с собой?

Гости принялись переглядываться и перешептываться, однако, скрипача и след простыл. Его мать картинно всплеснула руками:

— Ну, не мог же он совсем потеряться! Ищите его, найдите! Я не хочу, чтобы с ним случилось что-то дурное! Он ведь такой маленький, такой нежный, такой хрупкий! Сжальтесь надо мною, бедной матерью, которая...

Однако, договорить ей так и не удалось — виновник ее причитаний сам вылез из-под стола, прижимая к груди скрипку, и остановился напротив матери, как вкопанный, глядя на нее немигающими глазами, в которых отражалось зеленое пламя светильника. Незванная гостья, увидев его, испустила радостный вопль, а затем обняла его и заплакала.

— Я не понимаю, к чему было устраивать все это представление, — недоуменно пробормотала леди Грейс. Стоявшая рядом Моргана только вздохнула:

— Такая уж у меня сестрица, милочка. И тут ничего не поделаешь, приходится терпеть.

— Я так понимаю, все утряслось, — сказал король, когда "счастливая мать" наконец-то успокоилась и повернулась к нему, вытирая слезы. — Что ж, в таком случае, я полагаю, что Вам, моя дорогая сестра, следовало бы пойти домой вместе со своим сыном,а нам — продолжить праздник. Как Вы на это смотрите, дорогая сестра?

— Ах, — ответила дама, обнимая своего сына за плечи (которому, судя по выражению его лица, это не очень-то нравилось), — я полагала, что Вы, мой дорогой брат и король, гораздо более гостеприимны. Но, видимо, я ошибалась. Пойдем, мой мальчик, — по-гэльски обратилась она к неподвижно стоящему Мерфи,— здесь нас не рады видеть.

Однако маленький скрипач, по всей видимости, ни в какую не желал уходить. Он замотал головой, что-то крикнул, и, вырвавшись из объятий матери, кинулся прочь, вглубь залы, где стояли Мерлин и леди Грейс. Схватив их за руки, он вытащил их вперед и стал что-то горячо доказывать стоящей на столе даме.

— Матушка, я предлагаю, чтобы он остался, — наконец не выдержал сэр Гавейн. — Хоть я и не знаю его, так как ты ничего нам о нем не рассказывала, — интересно, почему? — но он мне брат, и я могу о нем позаботиться, хотя это, судя по всему, будет нелегко. Пускай он остается в Камелоте.

Незваная гостья призадумалась и уставилась в потолок. Мерфи, похоже, был готов отстаивать свою точку зрения до последнего. Король чуть слышно вздохнул. Наконец, повернувшись лицом к залу, дама смахнула со щеки слезинку и сказала:

— Так уж и быть, я согласна на то, чтобы мой мальчик остался в Камелоте, — только на том условии, что его не будут здесь обижать, ведь он такой нежный и хрупкий. Посмотрите на него, — не правда ли, он прелесть? — она слезла со стола и, подойдя к своему сыну, развернула его лицом ко всем собравшимся. — Согласитесь, — вы ведь никогда еще не видели столь прелестное дитя?

"Прелестное дитя", тем временем, стояло молча и глядело в пол. Ему явно не нравились сюсюкания его мамаши по поводу его внешности. Впрочем, нельзя было не согласиться с тем, что он и впрямь хорош. Его лицо было тонким и нежным, с правильными чертами (даже большой нос и чуть искривленные губы ничуть его не портили), а мягкое, детское тело, очертания которого угадывались под бесформенной хламидой, вызывало необъяснимое желание потрогать его, пощупать, погладить, на крайний случай — ущипнуть за бок. Мерфи напоминал маленького, пугливого, но очень хорошенького зверька.

— И впрямь, миленький, — наконец не выдержал кто-то из дам, — такой мягонький, как щеночек. Можно его погладить?

— Можно погладить, можно погладить, можно погладить, — тотчас же наперебой защебетали девицы и женщины, протискиваясь к Мерфи и протягивая к нему руки. Тот попятился назад, затравленно на них глядя. Леди Моргауза (так звали нашу незванную гостью), напротив, стояла с выражением бесконечной гордости на лице.

— Вот видите, — сказала она, когда суматоха вокруг Мерфи более или менее улеглась, — какой у меня красивый сын. А скольких трудов, представьте, мне стоило выносить и вырастить это дитя?

— Да уж, милая сестрица, представляю, — усмехнулась Моргана, которой, судя по всему, уже страшно надоела вся эта свистопляска. — Слыхала я, что ты чего только не делала, чтобы обеспечить своему мальчику красоту, — в частности, заставляла его пить снадобья, настоенные на его же собственной моче, правильно? И это еще далеко не все...

Услышав про снадобья из мочи, кто-то в зале рассмеялся, а кто-то поперхнулся. Кого-то, судя по звукам, вырвало. Леди Моргауза выпучила глаза и принялась ловить ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Ее ярости не было предела.

— Тыыыы, — наконец выдохнула она, глядя на сестру испепеляющим взглядом, — тыыы что себе позволяешь?! Как ты смеешь обвинять меня, честную женщину, в колдовстве?! Да разве ты не знаешь, что....

— Я не знала, что приготовление снадобий из мочи считается колдовством, — пожала плечами Моргана, — но если тебе, моя милая сестрица, угодно так считать, то я ничего не могу с этим поделать, прости великодушно.

— Дорогие мои сестры, хватит ссориться! — не выдержал король. — Мы ведь уже решили, что мой племянник остается в Камелоте, а мы постараемся воспитать из него достойного рыцаря. И потому оставьте пустые разговоры! В конце концов — при чем тут какая-то моча?!

— Действительно, — глубокомысленно заметил сэр Тристан, — я не вижу в том, чтобы пить мочу, ничего предосудительного. У всех свои методы ухода за внешностью.

— Моча? Где моча? Какая моча? — оживился сэр Ланселот. — Я много раз слышал, что некоторые девицы, дабы достичь белизны лица, умываются собственной мочой. Впрочем, может быть, это всего лишь слухи...

— Ланселот! — прикрикнула на него королева. — Немедленно прекрати обсуждать эти мерзости!

— Да оставьте уже малыша в покое, — воскликнула леди Изольда, — разве вы не видите, что он уже устал от всех вас?!

— В конце концов, мамаша, — обратился к Моргаузе Мерлин, — так ли уж важны людские слова? Сейчас Ваш сын с нами, и никто не даст его в обиду, будьте покойны.

Моргауза тяжело посмотрела на волшебника, но ничего не сказала.

to be continued