— Чего тебе? — спросил Ланселот, поднимая на него глаза.

— Шашать калбасу, — сказал Мордред, размахивая у того перед носом палкой сервелата. — Ты ведь любишь шашать колбасу.

— Ой, уйди, — раздраженно отмахнулся от него Ланселот. — Ишь чего выдумал. Колбасу какую-то сосать просит. Уйди, говорю! — воскликнул он, вскакивая со стула, когда Мордред в очередной раз ткнул ему в лицо злосчастным сервелатом. — Ешь свою колбасу сам!

С этими словами Ланселот схватил Мордреда за плечи и вытолкал его с кухни, а затем запер дверь и подпер ее изнутри стулом, а сам уселся на него.

— Черт знает что творится, — сказал он, доставая сигарету и нервно закуривая.

Мордред тем временем, поняв, что с Ланселотом у него подобные фокусы не пройдут, направился в гостиную. В гостиной на диване сидела Гвиневра, подобрав под себя ноги, и что-то читала. По телевизору крутили клипы "Tokio Hotel".

Мордред уселся рядом с Гвиневрой, засунув колбасу под мышку, и стал заглядывать ей то через одно, то через другое плечо, пытаясь понять, что же она читает. Гвиневра сначала нервно дергалась, а потом захлопнула книгу и повернулась к Мордреду:

— Ну, говори, чего тебе опять надо, — спросила она.

— Ебаться хочу, — ответил Мордред. — Сильно хочу. Смотри, у меня колбаса есть. Давай ты ее пососешь, а я пока пойду ручки помою. А то колбасой воняют, вон, понюхай, — он помахал перед Гвиневриным носом своей пятерней, отчего та брезгливо поморщилась, — чуешь, чем пахнет.

— Уйди, ради Бога, — сказала Гвиневра. — И колбасу положи, откуда взял. То-то я все думаю, куда у нас продукты с такой поразительной скоростью изчезают.

— Нас много, вот и исчезают, — пожал плечами Мордред, встал с дивана и отправился в спальню.

После того, как он ушел, Гвиневра тоже встала с дивана и пошла мыть руки.

В спальне было пусто и тихо. Мордред прикрыл за собой дверь и, на цыпочках подойдя к кровати, уселся на нее и положил колбасу на колени. Часы на противоположной стене, сделанные в виде домика, из которого должна была высовываться кукушка, хрипло тикали.

Мордред сидел и смотрел на часы. Колбаса лежала у него на коленях.

— Где ж ты ходишь, сука, — с нежностью сказал он, обращаясь к часам. — Где же тебя все время носит. Приходи уже наконец. Видишь, порядку без тебя нет.

Но в этот момент в дверь громко позвонили, и Мордред встрепенулся и быстро засунул колбасу под футболку, воровато озираясь.

Когда в дверь позвонили во второй раз, Гвиневра нехотя поднялась с дивана, и, слегка припадая на отсиженную ногу, со вздохом поплелась открывать дверь. За дверью оказались Гавейн, Кэй, Тристан и непонятно зачем приплевшийся Дима Крючков. Все трое громко и радостно приветствовали Гвиневру и выразили желание пройти в дом. Гвиневра не возражала.

— Что-то есть хочется, — сказал Гавейн, снимая обувь и попутно принюхиваясь.

— И мне хочется тоже, — согласился с ним Кэй — С утра маковой росинки во рту не было.

Тристан молчал. Дима Крючков робко жался в дверях, не решаясь пройти.

— Ланселот на кухне курит, — развела руками Гвиневра, — если хотите, можете в гостиной подождать.

— Хорошо, мы подождем, — сказал Гавейн и прошел в гостиную. Тристан и Кэй последовали за ним. Дима Крючков принялся судорожно развязывать ботинки и от волнения оторвал шнурок.

Гвиневра долго стучалась в дверь кухни, пока Ланселот наконец не соизволил ей открыть, а потом примерно столько же времени рылась в холодильнике, пока на нее наконец не снизошло озарение, и она, высунувшись из дверей кухни, не сообщила:

— Колбасы нет!

— Ее наверное опять Мордред унес, — сказал Ланселот, равнодушно закуривая. Гвиневра хлопнула себя по лбу:

— Ах, точно, он же все с какой-то колбасой ходил! — и, снова выглянув из кухни, крикнула: — Мордред, верни колбасу немедленно! Мне бутерброды не с чем делать!

Мордред, тем временем на цыпочках подбирающийся к двери, услышал ее и, сорвав с крючка висевшую на нем же чью-то куртку, опрометью выбежал из квартиры, сбив с ног наконец развязавшего шнурки Диму Крючкова.

— Держи его! — закричала Гвиневра. Из гостиной выбежали Кэй и Гавейн, и принялись суматошно бегать туда-сюда, периодически спотыкаясь о лежащего на полу Диму Крючкова. Гвиневра все это время что-то говорила, но ее никто не слушал. Тристан в это время сидел на диване в гостиной и молчал. По телевизору крутили клипы "Tokio Hotel".

— Ушел, — наконец сказала Гвиневра, когда Кэй с Гавейном, запыхавшись, перестали бегать и остановились, переводя дух. — Вот ведь подлец. Уже в третий раз он так колбасу уносит.

— Наверняка сейчас сидит где-нибудь на гаражах и жрет ее один, — заметил Кай, невольно облизываясь. — Давайте больше вообще не будем его пускать, а то эдак он у нас все продкуты переведет.

— Да оставьте вы парня в покое, — добродушно сказал Гавейн, единственный из всех хорошо относившийся к Мордреду,отчасти потому, что тот являлся ему братом, — хлебом с сыром перебьемся, от нас не убудет. Пошли лучше на кухню, чаю согреем.

Гвиневра, продолжая возмущаться, отправилась ставить чайник. Кэй подмигнул Гавейну и из-за пазухи показал ему поллитру. В гостиной Тристан громогласно вздохнул. По телевизору теперь крутили клипы "50 Cent". Дима Крючков лежал на полу в прихожей и плакал.

А Мордред тем временем шел по осенним лужам прямо в тапочках. В руках у него была колбаса. Завернув за угол дома, он тихонько свистнул. Навстречу ему непонятно откуда выбежала большая бурая собака с рыжими подпалинами, и, громко лая и виляя хвостом, устремилась к нему.

— Кушай, моя хорошая, — сказал Мордред, опускаясь на корточки рядом с ней и гладя ее по голове. Собака, высунув язык, оперлась лапами на его колени и теперь преданно заглядывала ему в глаза и вся тряслась от умиления. — Я вот тебе колбасу принес. Они ее и сосать не хотят, и жрать ее на самом деле не хотят, отрежут два куска, а потом она у них так и лежит в холодильнике, заветривается. А ты кушай, — он протянул собаке колбасу, — сил набирайся, скоро у тебя щенки большие вырастут, — вот я вас всех тогда к ним домой приведу, посмотрим, как они запоют.

Собака, с благодарностью посмотрев на Мордреда, схватила у него из рук колбасу и прыжками понеслась к стоящим неподалеку картонным ящикам, откуда по мере ее приближения начало доноситься слабое тявканье.

Мордред стоял у края лужи, задрав лицо кверху, и смотрел на небо.