Тонкое, с нервно-подвижными чертами лицо. Глаза острые и насмешливые, пронзительно-зелёного цвета. Короткая верхняя губа то и дело представляет взорам окружающих мелкие и как будто тоже заострённые зубы. Недлинные пшеничные волосы вечно взлохмачены, что легко объяснить её мальчишескими манерами и движениями. Отрывистый командный голос этого создания, кажется, никогда не произносил нежных фраз: сплошные насмешки, полугрубые реплики...

— Разве можно так? Ты же настоящий ёжик, — всё время возмущалась её мачеха, уставшая от жизни блёклая женщина, ещё так недавно претендовавшая на роль светской леди, — К тебе со всей душой, а в ответ — только фырк-фырк да колючки...

Она так и звала падчерицу — Ёжик. Беззлобно, с ласковой насмешкой.

— Запомни наконец моё имя! — дерзко выкрикивала та и хлопала дверью, отрезая себя от всего мира в пространстве собственной фантастически заваленной всяким хламом комнаты.

Имя своё, вообще-то, она не очень любила. Виктория! Слыханное ли дело? Будто глупая садовая ягода, поклёванная дроздами. Но из самой себе плохо понятного принципа она никогда не отзывалась ни на какие клички и прозвища.

Единственное существо, горячо обожаемое Викой, та, кому она была готова шептать слова любви и всегда проявлять море внешней заботы — полулысая пальма, скромно ютившаяся в более-менее расчищенном уголке личного пространства девочки-колючки. Это было настоящее растение-ветеран, прожившее более двух десятков лет и, благодаря своим невзыскательным экзистенциональным потребностям, готовое просуществовать ещё в два раза дольше.

— Моя хорошая... Подкармливала же я тебя недавно, да? Ну давай листики протру, а то запылились совсем, — и Вика бежала за тряпкой. Прикосновение к огромным (хотя и редким) вечно прохладным дырчатым листьям радовало её как ничто другое. Только это была страшная тайна. О трогательной привязанности никто не имел права знать.

По понедельникам Вика стискивая зубы дожидалась, пока папа с мачехой свалят из дома, и выполняла нелёгкую обязанность в виде уборки всей квартиры. Ожидать благодарности она перестала уже давно, да и тяготит всё это «внимание»... Она не любила сантиментов и паточным «вечерам с семьёй» предпочитала сидение на подоконнике с любимым Коннан Дойлом в руках. Зря обвиняли Вику и в неблагодарности — она прекрасно осознавала, что сделал и делает для неё отец, что пытается делать его жена. Не больше и не меньше. Просто она терпеть не могла виснуть на чьей-то шее с пропахшими фальшью излияниями и предпочитала резковато отшучиваться.

Конечно, в душе весьма романтично-слезливая, мачеха не понимала своего «Ёжика» и часто обижалась!

— Не нюнь, пожалуйста, — отрезала в таких случаях Вика и спешила уйти.

Не стоит думать, что совесть этой колючки молчала. О, нет! Скорее, даже наоборот — она часто и сильно болела.

— Опять! Опять! — хмуро шептала Вика после очередного столкновения, беспокойно мечась по комнате и то и дело спотыкаясь о старый кроссовок или же книгу, — Ну что я могу сделать... Ненавижу их сентиментальность! Не понимаю их принципов! А они — моих... Я ленивая и гордая, я хочу как можно больше покоя и как можно меньше эмоций. Задолбало раздражаться, но!.. Объяснять же это всё — по меньшей мере, унизительно. Что за проклятье?! Я не хочу так... Но ведь я не злая! Я знаю, что они хорошие. Они дороги мне. Только выражать это... Увольте!

С примерно такой речью, будто раз за разом заново оправдываясь, Вика обращалась к своей любимице. Словно искала сочувствия! Пальма дружелюбно молчала и весело шевелила листьями.

Ещё одним домашним питомцем был жирный и повышенно шерстистый котяра Тулуз. Мачеха как-то рассказывала Вике жалобную историю о найденном на помойке едва живом котёнке... Четырёхлапый барин явно благополучно забыл приключения своего бездомного детства. Он ел, что хотел, спал, где хотел, и обильно линял круглый год без зазрения совести. Вику он игнорировал, она проявляла к нему не больше чувств, чем к диванной подушке. Только по понедельникам Тулуз становился жертвой обстоятельств:

— Меховая фабрика! Блох питание ходячее! Пылесос по тебе плачет! — сердилась Вика, выковыривая из длинноворсного ковра клочья белой шерсти, — Эгоист! Убирай тут за ним!

Пару лет назад она попробовала перед началом генеральной уборки пропылесосить непосредственно кота... Больше подобные светлые мысли в сумасбродную лохматую голову не приходили. А о стрижке и речи идти не могло — психика Тулуза была явно слабой для такого насилия. Приходилось отыгрываться хотя бы словесно.

Но если раньше он возлежал где-то неподалёку и с презрением на морде выслушивал нарекания — в этот день его на обычном месте не оказалось.

— Вот зараза! — Вика ощутила смутную неясную тревогу, выключила пылесос и прислушалась. Действительно, откуда-то доносилось истошное визгливое мяуканье.

Несносное животное выбралось на балкон, необъяснимым образом застряло среди ящиков с цветами, подвешенных к нему снаружи... И никак не могло выбраться: комплекция изрядно подвела.

— Идиот, — констатировала Вика, качая головой, — Оставить бы тебя здесь, пока не поумнеешь... То есть навечно... Да ладно...

Она медленно перегнулась через перила и схватила кота за шкирку. Видимо, почувствовав боль, Тулуз извернулся и всеми когтями вцепился Вике в руку.

— Ах ты...

Она закричала от острого прикосновения, но тем не менее постаралась поддержать кота другой рукой — для верности. В эту секунду Вика чуть не потеряла равновесие. Вместо истерично вопящего Тулуза пришлось схватиться за перила, а наглый перетрусивший кот вздумал резко отпустить свою спасительницу и одним прыжком быстро переместиться в безопасное пространство комнаты. Для совершения такого действа ему пришлось оттолкнуться — и этого вполне хватило, чтобы Вика по инерции упала на пол балкона, сильно ударившись головой.

— Ну ты и дрянной котяра, — возмущённо изрекла она, через некоторое время с трудом поднимаясь, — Надеюсь, ты меня не сдашь. Я тебя не вытаскивала ниоткуда, понял?! И ещё. На будущее. Больше твою шкуру спасать никто не намерен.

Выражая полное понимание, Тулуз собрался потереться о ноги Вики... Беда не приходит одна. Не заметив порыва, Ёжик продолжала идти, споткнулась о что-то мягкое — кот с истошным визгом успел отскочить, а его хозяйка упала ещё раз, получив новые сильные ушибы, приведшие к потере сознания.

Открыв наконец глаза, Вика увидела, что всё плывёт тёмными пятнами, но даже сквозь них можно было различить не очень тщательно оштукатуренный потолок и слишком броский белый свет незнакомых ламп.

— Э-эй! Есть кто живой?! — с трудом позвала Вика, не в силах хотя бы пошевельнуться и удивляясь, отчего слова произносятся плохо и отзываются в голове набатом.

— Пришла в себя!

Отец, мачеха и незнакомый мужчина в белом тут же оказались рядом, склонившись над ней.

— Как ты? Как всё это произошло? Мы пришли домой — ты лежишь, испугались страшно, — наперебой заговорили родители. Незнакомец молчал, пристально смотря на Вику. Врач?

Не без усилий, сквозь назойливые тёмные пятна, к ней пришло воспоминание о том, что было несколькими часами раньше. Ага. Не собираясь сознаваться в «глупо-самоотверженной» истине, Ёжик с невольной и нескрываемой слабой усмешкой назвала выдуманную, ещё более нелепую причину:

— Только ругаться не вздумай. Полы я мыла. Поскользнулась.

Сколько раз мачеха была недовольна тем, что после Викиной уборки на паркете гостиной и линолеуме коридора остаётся слишком много воды!

— Бедняжка. Врачи говорят — сотрясение мозга, многочисленные ушибы.

Мужчина в белом кивком подтвердил эти слова.

— И чё? Поехали домой?

Вика задала этот вопрос как-то автоматически, больше думая о другом. Она ожидала услышать нечто вроде «Я же говорила», «Сама виновата» или подобных лекций... А тут — «бедняжка»!

— Шустры ж вы! — засмеялся немой доселе врач, — Нет уж, простите, а придётся побыть у нас, сиречь в больнице. Сотрясение-то нешуточное.

— У-у-у...

— Эх, Вика, Вика, сколько раз тебе говорили...— отец пригладил её волосы, не ставшие от этого менее взъерошенными, — Лежи теперь. Тебе покой нужен. Сейчас вещи привезём.

С этими словами он покинул палату.

Вот так уже больше походит на правду, чем «бедняжка»!

Железный организм бедового Ёжика стал удивительно быстро восстанавливаться. Вика уже свободно двигалась, говорила и беспрестанно намекала, что «пора бы и на волю». Но каждый день проводивший осмотр врач оставался чем-то недовольным в состоянии пациентки. «Медицинское наблюдение необходимо».

Вика сочла себя вправе начинать капризничать и проявлять непростой колючий характер. Но в общем с персоналом и другими пациентами контактировала мало, ежедневно приходивших (мачехе — неизменно, до полудня; отец — по возможности, после работы) родителей резковато-юмористически успокаивала, и страстно жаждала свободы.

Премерзко пахло лекарствами. Тонкая, не имеющая никаких защёлок дверь, выполненная сверху из стекла, а снизу — из небрежно покрашенного белым дерева, оставляла не самое приятное ощущение террариума. Шёл н-ный из однообразных дней больничного заточения. Всё обещало быть как всегда, но... В палату вдруг постучали.

— Да уж войдите! — фыркнула Вика, отрываясь от захватывающей игры в телефоне, — Разыгрывают тут комедию, словно я закрыться могла!

Два медбрата внесли маленького мальчика с загипсованными рукой и ногой.

— Только здесь и свободно. Придётся... — нарочито громко переговаривались они. В подтексте лежала Викина строптивость.

Но та предпочла не услышать ядовитого замечания. Вид ребёнка, чьи глаза просто зияли одиночеством, заставил вспомнить, что она не всегда была Ёжиком. Когда-то давно Вика доверяла людям, было такое. Она была маленькой тогда. Но несколько её открытых дружеских порывов наотрез отверглись сверстниками. Вика обожглась насмешливостью пренебрежения — и хорошенько запомнила урок. Тогда и началось, конечно же... Стало страшно показывать свои чувства. Загнанный в угол дикий волчонок нашёл в ней своё место. Так бывает на каждом шагу. И некому, и незачем это говорить. Опять не поймут.

Между тем мальчик вызвал практически незнакомое доселе доверие. Оно было непреодолимо, и, как только медбратья ушли, Вика ринулась к кровати нового соседа.

— Ну, здравствуй. Как хорошо, что тебя подселили. В смысле, — она поняла неоднозначность сказанного, — Что именно тебя, не старше. Сколько тебе? Как тебя зовут?

— А тебе-то что?

Вот те раз! Вика всплеснула руками: рыбак рыбака... Колючка! Ну да она знает, как действовать.

— А как же? В одной палате лежать будем. Я — Вика, мне 16.

-Глеб. Пять, — буркнул мальчик.

— Ну вот и хорошо.

Теперь необходимо оставить его в покое. Должен заговорить уже сам. А если нет... она напомнит о себе позже. С такими выводами Вика вернулась к прерванной игре, собираясь побить свой личный рекорд.

Через некоторое время внезапно раздалось тяжёлое дыхание. Ёжик немедленно обернулась. Глебка выглядел ужасно несчастным, худенькая грудка судорожно вздымалась.

— Что с тобой?!

— Пить, — выдохнул ребёнок после небольшого колебания. Вика тут же исполнила просьбу, поучая:

— Ужас какой! Ты ж меня напугал! Проси сразу, если что-то нужно, понял?!

— Угу, — кивнул он.

Совершенно неестественное и дикое для маленького мальчика поведение! Видимо, Глебку тоже «обожгло», да куда как посильнее, чем её самое. Так негоже.

— Значит, договорились. Если что — сразу меня зовёшь, — она улыбнулась, — Ты — Ёжик, я — тоже, мы друг другу поможем!

— Че-го?! — лицо малыша немного прояснилось.

— Думаешь, не вижу, какой ты колючий?! Фырк-фырк, и ничего больше. Ну просто ёжик! Да я только такая же. Острая вся и неприступная, — Вика взлохматила непослушные пшеничные пряди и вздёрнула губу, демонстрируя острые зубы. Глеб рассмеялся. Брешь пробита.

От их общего лечащего врача она узнала, что мальчик из детдома, брошенный ребёнок. Это объясняло всё и сразу. Вике стало стыдно: у неё-то дом, родители... А туда же, в колючки.

Пошептавшись с ней на тему Глебки, травматолог покинул палату, а она осталась в каком-то катарсисе. Глаза заволокла непонятная пелена, рука невольно разжалась и выпустила ставший уже практически неотъемлемым от неё телефон. Мобильное устройство быстро проскользило по гладкому линолеуму и едва не устремилось под кровать мальчика. Но Глеб здоровой рукой перехватил его и протянул Вике.

— Спасибо тебе!

Он хмыкнул и отвернулся. Но она успела разобрать:

— ... друг другу поможем.

Да, именно это, и ничто иное беззвучно произнесли его губы! «Прекрасно. Это будут наши волшебные слова».

Вика не составила себе труда как-то объяснить возникшую жалость к мальчику, ни ан секунду не упрекнула себя в сентиментальности. Она просто ужасно хотела ему как-то помочь, скрасить нерадостные больничные дни. Тем более что предоставился случай завоевать полное расположение Глеба.

Подвижному ребёнку запрещали даже вставать с кровати. Какою же это было пыткой для Глебки! И для Вики, немедленно узревшей здесь несправедливость. Если рука тут особой роли и не играла, то про перелом ноги всё известно досконально: закрытый и несильный. Скорее, трещина в кости.

— Глеб, а, Глеб! — заговорщически зашептала Ёжик.

— Что?

Она нарочито огляделась по сторонам, словно убеждаясь, что их не подслушивают, и на цыпочках подбежала к его кровати.

— Что скажу-то!

Лицо ребёнка загорелось неподдельным интересом, глаза его восторженно сверкали. Довольная Вика присела на корточки и начала говорить ему на ушко:

— Ножка твоя не болит?

— Нет.

— Честно-честно?

— Конечно.

— А ты знаешь...

— Да что же?!

— Давным-давно я тоже ломала ногу. Вот точно так же, как ты — трещинка в кости. И добрый доктор...

— Айболит?

— Он самый, — уверенно подтвердила Вика, с улыбкой вспоминая лечившего её чудаковатого старичка, — Говорил...

— Ну что говорил?!

— Что если кость только треснула, а нога не болит — через несколько дней надо помаленечку начинать ходить! Чтобы не потерять подвижность.

Она не знала, насколько это научно или правильно. Но знала, что к ней самой применили именно такой метод, и сие принесло наилучшие результаты.

— Правда?! А я...

— Мы что-нибудь с тобой придумаем!

— Ты — Ёжик...

— Я — тоже...

— Мы друг другу поможем, — в один голос закончили Вика и Глеб, дружно рассмеявшись. И как-то само собой вышло, что они разговорились. Рассказывали друг другу про свою жизнь, интересы, фантазировали о чём-то, пока не пришло время сна. Плотная стена колючести немного растворилась.

Вот так и познакомились.

С каждым днём Вика сближалась с Глебкой всё больше: ей был слишком ясен нелюдимый застенчиво-резковатый характер малыша. С пятилетним ребёнком можно быть простой и откровенной, и она пыталась «растопить» его теплом.

«Нельзя, чтобы он таким оставался! А то потом будет тяжело, как мне... Пусть станет добрее и мягче. Я на собственно шкуре поняла, что так лучше. Надо ему помогать. Он маленький. Заботы мало видит. Ведь с ним просто — не предаст, не посмеётся надо мной. К нему не стыдно проявлять ласку».

Только одно иногда тревожило Вику:

— А ты захочешь быть моей мамой?!

Ну что, что сказать бедному Ёжику на такие слова?! Она ведь могла поводиться с ним в больнице, но...

— Я сама ещё слишком маленькая, — торопливо отшучивалась Вика с настоящей бурей в душе и немедленно меняла тему разговора, начиная импровизировать фантастические истории, где непременно фигурировали заколдованные или замороженные злыми волшебниками люди. Заканчивалось сие неизменно хорошо.

— Ещё! Ещё! — требовал Глебка.

— Нет, малыш, хватит. Спать пора, — такие беседы происходили по вечерам, нелегально, уже после отбоя, в полной темноте.

А каждое утро, как и это, Вика тайком от медперсонала помогала мальчику вставать и потихоньку ходить, держа его за руку.

— Ты — ёжик, я — тоже, мы друг другу поможем, — с улыбкой приговаривала она их «волшебные слова». Ребёнок тоже улыбался... и получал силы для борьбы с травмой. Движение было необходимо ему!

— Ты добрая...

— Тсс! Неправда! Это секрет! Я — колючка!

— Ёжик Вика! Ёжик Вика! Ежевика! — начал дразниться Глеб.

— То-то ж! Это ближе к истине, — усмехнулась она.

Вика не подозревала, что к ней посетитель, но никак не решается войти.

Никем не замеченная, мачеха стояла за полустеклянной дверью палаты и глотала слёзы умиления. Может быть, вскоре они найдут общий язык с Ежевикой?