Признаться, я ее уже не помню,

Хотя, как говорится, плотью-кровью,

Любой прожилкой, черточкой любой

Казались так на свете неразлучны,

Что было всем неловко, душно, скучно

От страсти этой, к прочему слепой.

Давая непосильные обеты,

По лжи и правде, по друзьям, по свету,

По времени и трупам шли с тобой,

И свечку нашу с двух концов сжигали,

И никаким советам не внимали,

То случаем гонимы, то судьбой.

Как это просто было и как странно:

Уверенней чем времена и страны,

Надежнее чем патока и яд

Нас горстка хрупких слов разъединяла,

И было все, и все казалось мало

Каких-нибудь пять зим тому назад.

Чем объяснить что с нами приключилось:

Гнев ангельский иль дьявольская милость,

Везение, заслуга ли, вина?

И, прошлое надежно вырвав с корнем,

Я счастлив, что ее уже не помню,

Но точит червь — а помнит ли она?

Лозанна, 1995