Блоги


Литературный журнал Снежана Рейх — Эх... Любовь...

Предупреждение

В тексте содержится ненормативная лексика или иные суждения, которые автор предпочел скрыть за этим объявлением.
Комментарии: (комментариев: 0)   Читать далее...

Литературный журнал serglanskoe — Запоминай как облако плывет

лирика
Запоминай как облако плывет какие длинные расклешенные тени ложатся от деревьев на траву и как плывет туман он как живой и чудится что дышит а ты идешь по утренней тропе и небо кажется тебе все выше и в нем кружатся птицы так легко как будто состоят они из пуха который бог шутя пустил летать над нашей жизнью в полной тишине.
Комментарии: (комментариев: 0)   Читать далее...

Литературный журнал serglanskoe — О БОЛТОЛОГИИ (Судьбы поэзии в России)

философическое эссе
СЕРГЕЙ НОСОВ О БОЛТОЛОГИИ Судьбы русского поэтического слова Главное отличие советской поэзии от русской поэзии пристрастие к рифмованным разговорам, к «болтовне в рифму» и решительная неспособность даже и выдающегося советского поэта создавать музыку стиха, изображать словами как красками, музицировать словами, рисовать словами или, говоря иносказательно, пользоваться поэтическим словом как кистью и смычком, а не как возможностью громко покричать, поругаться, поучить или даже и это самое умное, что мог позволить себе в поэзии истинно советский стихотворец любого ранга со значительным и солидным видом порассуждать «в рифму». Именно этим высоким «болтологическим градусом» в своих стихах разительно отличаются, например, советские поэты Евтушенко и Кушнер от несоветских поэтов Пастернака и Мандельштама, хотя «и те, и эти» в основном жили, вроде бы, при той же самой, одинаковой для всех, советской власти. Первые только и делают, что разговаривают и разговаривают в стихах и просто не умеют писать иначе: рифмуют свои рассуждения и мысли, иногда к чему-то громко призывают «в рифму» (имеем в виду Евтушенко) и делают вид, что это и есть поэзия поэзия «для народа», конечно, поэзия как рифмованная проза и чистая риторика или, проще и откровеннее говоря, как то довольно бессмысленная, то наставительная, «учительная» болтология, чутье на которую и радостное одобрение которой у советской власти было несомненное и всегда безошибочное. Без промаха отсеивавала советская власть «своих» от «чужих», «пригодных для советской печати» от «непригодных», «инородных» и, соответственно, преследуемых в той или иной форме и степени (можно и просто не печатать как Кривулина, а можно и на Север выслать как Бродского) за попытки использовать поэтическое слово «не по советски» капризно рисовать им или виртуозно музицировать, созидать с помощью вдохновенного поэтического слова прекрасные и странные, иногда неизъяснимые миры свободы, не имеющие никакого определенного отношения к тому, что происходит на улице, на производстве или, тем более, на партсобрании. Совдепия благополучно развалилась под истошные вопли о благословенной «перестройке» уже четверть века назад. Но навыки насиловать Поэзию рифмованной болтологией, привитые России покойной советской властью «всерьез и надолго» остались. Никто из солидных поэтов былой совдепии теперь не признает, что он поэт социалистического СССР (это уже неловко), но, конечно же, каждый кто им был им благополучно и остается. Как тот же Александр Кушнер. Кушнер как печатался при советской .власти, так и теперь печатается во всех журналах в «патриотических» и «непатриотических», в «левых» и «правых», в тех которые из «пятой колонна» и в тех которые «за Родину, за Путина» и везде разговаривает и разговаривает более или менее в рифму, видимо, по советской привычке полагая, что это и есть проявление подлинной Поэзии. Последняя публикация стихов Кушнерав оппозиционном «путинизму» и любящем даже новомодние изыски в художественном слове общественно-литературном журнале «Знамя» так откровенным образом и озаглавлена: «Тихий разговор» («Знамя», 2015, №6). Любопытно, что никаких особо ярких и примечательных художественных образов в этих своих очередных «тихих разговорах» в стихах Александр Кушнер даже не пытается и создавать нет или почти нет в них ни запоминающихся художественных сравнений, ни ошеломляющих метафор, ни чарующих художественных иносказаний, а видны преимущественно водой льющиеся из строки в строку «слова, слова, слова» и только и слышно нескончаемое, неутомимое «разговаривание» под видом причастности к истинно поэтическому слову: «К испытаньям душа ни готова Ни в семнадцать, ни в семьдесят лет. Ей бы радости снова и снова И наглядных весенних примет!» Ясно, азбучно ясно по этим весьма внятным строкам чего нашему престарелому ныне поэту все так же хочется очень хочется ему столь же любезных как и в былые веселые годы «весенних» удовольствий и радостей, а вовсе не каких-то там испытаний или даже, тем более, прозрений. Это само собой разумеется. Только для причастности к большой Поэзии этого маловато. Как маловато, например, для истинной причастности к такой Поэзии, например, следующих, очень незамысловатых признаний: «Напрасно скалы придвигаются И соблазняет пистолет: Из-за любви и впрямь стреляются, А из-за Ватерлоо нет!» Заметим в связи с этими строками что, были все же в истории и те доблестные войны, и те предводители доблестных войнов, которые предпочитали погибнуть в бою, чем проиграть битву врагу и позорно сдаться в плен, хотя нашему разговорчивому поэту это совершенно неинтересно. Ему, конечно же, весьма и весьма приятно представлять, что можно запросто проиграть «битву жизни» и вовсе не расстроиться, а даже наоборот найти и в этом свою выгоду, свое место под солнцем… Иногда Александр Кушнер бывает, однако, и еще более откровенен в стихах-признаниях, разговаривая в них сам с собою не без удовольствия: «Как мы стихами восхищаемся Какой-нибудь строкой поэта! Не взять ли слово «пресмыкающееся» В стихи, хотя и странно это…» Действительно «пресмыкающихся» в стихах нам всем очень не хватает! Иногда, впрочем, Александр Кушнер, вдруг наивно или как бы наивно озадачивается посреди своих поэтических признаний: «Зачем открывается дверца шкафа // Тайком, ни с того, ни с сего, сама?» Однако, тут же начинает отнекиваться от такой невидали, как и от всего необыденного, небывалого и необъяснимого: «Я не отвечаю за эту дверцу, // За мысли и чувства не поручусь.» Все неординарное и непредсказуемое для Кушнера за пределами его мира. Строгий расчет и неукоснительное трезвомыслие в стихах главное для советского и постсоветского поэта Кушнера, «стержень» его творчества. Если же это расчетливое трезвомыслие вдруг подводит, то поэту Кушнеру становится очень горько и он с обидой признается: «А я –то думал: надо впечатленья // Копить и чуть ли не нумеровать.» Тем не менее, признанный поэт былого СССР, Александр Кушнер, умеет поговорить иногда хорошо, убедительно и авторитетно и с самим Богом. Ни больше, ни меньше: «Ко мне он не сходил с Синайской высоты, И снизу я к нему не поднимался в гору. Он говорил: Смотри, я буду, там где ты За письменным столом сидишь, откинув штору. И он со мною был, и он смотрел на сад. Клубящийся в окне, не говоря ни слова. И я ему сказал, что он не виноват Ни в чем, что жизнь сама угрюма и сурова.» Вполне логично, что и сам Бог получил наставления и ободрение в собственной «благой деятельности» на земле от поэта Александра Кушнера… И, конечно же, получил при личной встрече и в частном разговоре может, и чаю и попили вместе, если у тов. Кушнера была минутка-другая поболтать с товарищем Богом приватно… Удивляет в цитированных выше строках другое вдруг ворвался в них, пусть как бы ненароком и совсем осколком, образ сада, «клубящегося в окне». Посреди самодовольного описания авторитетной личной «беседы с Богом» неожиданно, совсем вдруг проскальзывает сад, клубящийся в окне. Хорошо, ведь, этот образ и звучит, и видится как колыхание теней и изваяния тумана.., хорошо, поэтично и неизъяснимо прекрасно. Видимо, и тов. Кушнер что-то о тайнах былой русской (досоветской) поэзии косвенно знает или слышал: может быть при личной беседе с тов. Блоком во время приватной встречи в своем кабинете за чаем с узнал… Тогда, помнится, Бог уже вышел из кабинета тов. Кушнера, вежливо попрощавшись, а уловивший «голос революции» отечественный классик, Александр Блок только вошел, вежливо поздоровавшись… И оба они в порядке очереди очень внимательно выслушали тов. Кушнера и оба все поняли и хорошо усвоили: «Что делать?» и «Кто виноват?», и про то как «декабристы разбудили Герцена» тоже в очередной раз, наверное, узнали и удивились… Вместе с тем тов. Кушнер никогда ни за кого ни прямо голосовал, он только разговаривал, разговаривал преимущественно сам с собой (это особо примечательно) в полном недоумении и при полной прострации созидающей поэтической мысли: «Я у окна стою в недоуменье, Вечерней тенью залит и уныл. Как будто день сказать хотел осенний О чем-то мне под вечер и забыл.» _____________________________________________________ Однако, не будем больше мучить сарказмом славного советского и постсоветского поэта, Александра Кушнера, который издавна нравился тихим интеллигентам, любившим и при советской власти, и после ее безвременной кончины посидеть-поговорить-посудачить на кухне «о том и сем» и при этом ничего решительно не только не делать, но и всерьез не думать… Пусть эти смирные люди хотя бы вдоволь наговорятся тяжело же всю жизнь молчать, ничего при этом толком не ощущая и не думая… Мы же пишем, собственно, о другом об экзистенциальном смысле настоящей поэзии. Он непременно должен быть. И выражается этот экзистенциальный смысл большой Поэзии всегда в чем-то до конца неизъяснимом в вольно и странно клубящихся поэтических образах, чувствах, звуках, созидающих в неожиданных своих сочетаниях целый мир, непостижимый в своей красоте и чарующий, а вместе с тем приносящий нам ощущение высокой духовной осмысленности существования, которое ничто кроме поэзии принести не может… Невольно вспоминаются при этих словах замечательные строки Георгия Иванова: «Эмалевый крестик в петлице И серой тужурки сукно Какие печальные лица И как это было давно Какие прекрасные лица И как безнадежно бледны Наследник. Императрица, Четыре великих княжны…» За этими строками в ореоле поэтически прекрасного, вся навсегда потерянная безвозвратно, ушедшая в небытие былая, досоветская Россия, императорская Россия… Хотя, ведь, и не был же Георгий Иванов стойким монархистом, но как истинный Поэт создал замечательный экзистенциальный образ поруганной, убитой красоты и высокой гармонии осененной императорской властью и избранностью русской жизни, безжалостно расстрелянной пролетарской революцией. И за этим образом вся истории России ХХ века, мучительная, страшная, поучительная, горькая… И для того и существует настоящая поэзия, чтобы подобные образы создавать, чтобы одухотворять ими человеческое существование, которое без них мельчает, духовно гаснет, тонет в тине обыденности и пошлости…. И никакие высокие убеждения и верования, никакая религия, никакие Идеалы с большой или маленькой буквы тогда уже не помогут, сколько не надрывайся в стихах от истошного крика, сколько в нехитро рифмованных строках ни поучай жить «по правде» или сколько ни похваляйся в них, что ты и с самим Господом Богом «на дружеской ноге»… В ерунду обратится все это если Поэзия вот, как под пятой приснопамятной советской власти превращается в пустозвонство рифмованной риторики, в безудержную болтовню в стихах, в простые и пустые рифмованные разговоры. ; СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРЕ: Носов Сергей Николаевич. Родился в Ленинграде ( Санкт-Петербурге) в 1956 году. Историк, филолог, литературный критик, эссеист и поэт. Доктор филологических наук и кандидат исторических наук. С 1982 по 2013 годы являлся ведущим сотрудником Пушкинского Дома (Института Русской Литературы) Российской Академии Наук. Автор большого числа работ по истории русской литературы и мысли и в том числе нескольких известных книг о русских выдающихся писателях и мыслителях, оставивших свой заметный след в истории русской культуры: Аполлон Григорьев. Судьба и творчество. М. «Советский писатель». 1990; В. В. Розанов Эстетика свободы. СПб. «Логос» 1993; Лики творчестве Вл. Соловьева СПб. Издательство «Дм. Буланин» 2008; Антирационализм в художественно-философском творчестве основателя русского славянофильства И.В. Киреевского. СПб. 2009. Публиковал произведения разных жанров во многих ведущих российских литературных журналах «Звезда», «Новый мир», «Нева», «Север», «Новый журнал», в парижской русскоязычной газете «Русская мысль» и др. Стихи впервые опубликованы были в русском самиздате в ленинградском самиздатском журнале «Часы» 1980-е годы. В годы горбачевской «Перестройки» был допущен и в официальную советскую печать. Входил как поэт в «Антологию русского верлибра», «Антологию русского лиризма», печатал стихи в журналах «Семь искусств» (Ганновер), в петербургском «Новом журнале» и многих др. изданиях. После долгого перерыва вернулся в поэзию в 2015 году. И вновь начал активно печататься как поэт — в журналах «Нева», Семь искусств», «Российский Колокол» и др. В 2016 году стал финалистом ряда поэтических премий — премии «Поэт года», «Наследие» и др. Стихи переводились на несколько европейских языков. Живет в Санкт-Петербурге.
Комментарии: (комментариев: 0)   Читать далее...

Литературный журнал serglanskoe — Часы на стене

историческая лирика
Часы на стене старомодны как девушка в белом у окна за ним сад и конечно цветы и естественно осень цветы увядают и девушке грустно и в руках у нее кружевной старомодный платок и клубится туман и слова утонченно красивы и воздушна печаль и наполнен бокал тишины.
Комментарии: (комментариев: 0)   Читать далее...

Литературный журнал serglanskoe — Летняя ночь

лирика
Распаренные улицы в марле ночного тумана одинокие прохожие желтый глаз светофора напоминающий игрушечный маяк и всеусыпляющая летняя тишина парчовая проза умиротворенности в которой приятно неспешно шептаться сидя на белой скамейке у большого черного пруда в расслабленном нежном покое когда тела точно соответствуют чувствам и рябь на воде кажется маленькой зыбкой душой гонимой вздохами ветра.
Комментарии: (комментариев: 0)   Читать далее...

Литературный журнал Lucy Leave — Я не буду плакать об осени

Ты слышишь шум ветра перед дождем, Как качаются ветки сосен? Остановимся здесь и переждем Страданья несчастной осени. Ты видишь звезду на небе ночном, Что сияет для нас ярко? И всё так прекрасно и тихо кругом, Что промокнуть с тобой не жалко. Ты помнишь сирень?Как давно это было... Помнишь первые лучики света? Ты дарил мне цветы, что я сильно любила, Так бесчестно пользуясь этим. А теперь оглянись:больше нет того света, Не качаются больше сосны. Ты плакать не будешь о прошлом лете, Я не буду плакать об осени.
Комментарии: (комментариев: 0)   Читать далее...

Литературный журнал serglanskoe — У вечности на старческой ладони

философская лирика
У вечности на старческой ладони мы просто крошки спутанных мгновений которые случайно зацепились за скользкий край земного бытия прилипли к будням и покорно тонут в их мелкой прозе шлепая губами и что-то робко жалобно прося у старого и выцветшего бога оставшегося только на картинке.
Комментарии: (комментариев: 0)   Читать далее...

Литературный журнал serglanskoe — Ты как кукла с большими глазами

любовная лирика
Ты как кукла с большими глазами та которую девочка нежно уносит в кроватку где она будет спать и по прежнему видеть свой кукольный сон из обычных и старых чудес они снова с тобой происходят превращая тебя то в пылинку то в чудесный цветок то в несчастную каплю воды неизменно летящую вниз на холодную землю то в красивую бабочку на одинокой поляне в лесу над которой так важно плывут облака.
Комментарии: (комментариев: 0)   Читать далее...

Литературный журнал serglanskoe — ЛИТЕРАТУРНЫЕ ПРИЗРАКИ

эссе
СЕРГЕЙ НОСОВ ЛИТЕРАТУРНЫЕ ПРИЗРАКИ Как «утопить» опостылевшую действительность в омуте вымысла, как превратить ее в воздушный фантом, который счастливо сдувается с «обеденного стола» жизни простым дуновением легкого ветра фантазий? Обо всем этом прекрасно знал не только приснопамятный «социалистический реализм» со всеми его извращениями прекрасно знала об этом и русская классическая литература. Рискнем заметить: наиболее известные и замечательные герои этой классической нашей литературы обыкновенные призраки. В действительности, в «яви» русской жизни их никогда не было, нет и не будет. Ошибался, наивно ошибался романтик российского имперского консерватизма, Конст. Леонтьев, когда и пафосно, и забавно заявлял во всеуслышание, что нам, мол, верноподданным Императора, не такие графы нужны как граф Толстой, а такие графы как граф Вронский, которого, между прочим, придумал как раз «нежеланный» для России, в глазах Леонтьева, граф Толстой. Леонтьеву совсем не приходило в голову, что без Толстого не было бы и Вронского, что без Толстого не существовал бы, наконец, и сам роман «Анна Каренина», и многое другое, что сумел гениально выдумать «ненужный» России граф Толстой. И заметим, что подобное восприятие изящной словесности как некой квинтэссенции реальности для русского общества всегда было очень типично. Славная наша писательница Тэффи, например, вспоминала, что была в юности влюблена в князя Болконского из толстовского «Войны и Мира». А не менее славный поэт Яков Полонский вспоминал и нечто еще более удивительное: что был он в юношеские годы влюблен в Царь-девицу из сказки Ершова «Конек-горбунок». То есть воспринимать обыкновенную популярную детскую сказку как материальную реальность в России для пылкого молодого человека с умом и талантом вовсе не проблема. Это весьма примечательно на самом деле, что в нашей России традиционно подтверждался и подтверждается на все сто процентов следующий мудрый философский тезис: человек видит только то, что ему кажется, а кажется человеку только то, что он желает видеть. Так, если тебе кажется, что ты счастлив ты и счастлив, если тебе кажется, что у тебя горе тебя горе непременно и охватывает. Причем, в чем это горе для тебя заключается даже неважно: ты «по полной программе» переживаешь свое горе, если веришь, что оно к тебе явилось. И, конечно, горя может и вовсе не случиться, если ты его переживать не хочешь. Например, умирает близкий тебе ( по родству или так просто «близкий близостью душевной» ) человек жалко, конечно, но ничего не поделаешь, судьба.., иногда даже находятся «плюсы» в случившемся наследство, больше места в квартире, свобода… Но может умереть просто твой любимый кот или пес или даже твои любимые рыбки в новом аквариуме и ты страшно страдаешь и плачешь в подушку, если, конечно, вовремя настроишься на то, что, вот, пришло в твою жизнь нежданное большое горе. Герои Чехова, в частности, горько страдали лишь от того, что вырубают их любимые деревья («вишневый сад»), поскольку почему-то связали в своем сознании с судьбой этих деревьев свою собственную судьбу… Так, в принципе, можно связать свою судьбу с чем угодно с тем, что какой-то черный кот, например, вздумал перебежать тебе дорогу, с тем, что солнце скрылось за тучи как только жена ушла в магазин и бросила тебя ради каких-то тряпок… Человек, как принято говорить, творец… И потому, собственно, человек (в отличие от животных) в основном сам творит те состояния жизни, в которые попадает. Это только кажется, что действительность существует независимо от нашего сознания наше сознание само творит окружающую действительность так же как наши «мозолистые руки», например, способны передвигать куда угодно вожделенную кровать в нашей спальне… В России это давно доказано самой «плотью жизни». Одно время у нас считалось, что люди явно не равны друг другу, что каждому из людей свое. Одни сытые дворяне, другие бедные крестьяне; одни важные господа, другие жалкие крепостные рабы. Объединяло этих людей только то, что все они поклонялись верховному «помазаннику Божию» т.е. Императору. Потом такая жизнь перестала нравиться, и было твердо решено, что все равны. То есть «равнее всех», конечно, коммунисты (они всегда впереди), но и остальные, «прочие граждане» тоже равны, поскольку у них просто ничего нет и владеть им нечем, делить им нечего.. Наконец, надоело и это скучно, не за что бороться, кроме бесплотного коммунизма, все люди братья и нельзя толкнуть даже соседа, не говоря о начальниках… И тогда было решено вернуть в мир борьбу и «рынок». Рынок быстро восторжествовал, и все стало продаваться и покупаться, включая, естественно, любовь, совесть и саму жизнь. Однако, такой «демократический правопорядок» импортированный с Дикого Запада с опозданием лет на двести, оказался слишком экзотическим. И тогда прошли к мудрому компромиссу: продается, но не всегда, равны, но не все, воруют только избранные. Однако, при этом все дружно, «соборно» верят в Бога. Больше всех верят большие начальники, затем по «степени веры по Всевышнего» идут крупные бизнесмены, затем начальники поменьше, бизнесмены помельче… и так до последнего пьяницы. Но и он не без креста, хотя и с бутылкой вместо головы. Такой «правопорядок» был быстро признан самым родным и «суверенным», что и было доведено до сведения граждан с помощью самых современных средств массовой информации. Возникает только один «итоговый» вопрос: а чего мы, собственно, лет эдак сто с лишним так суетились? Отвергали, ниспровергали, снова устанавливали и опять с вожделением ломали до самого основания.., а чего во имя? Намного мудрее было бы: ломать понемногу, отвергать не всерьез, принимать полушутя. Так и жили бы в свое удовольствие в окружении тихой гармонии: и насилие нестрашное, и вранье не чрезмерное, и днем довольно светло, и ночью довольно темно, и зимы холодные есть, и лето теплое бывает.., чем не «Божья Благодать»! Однако, вернемся к художественной литературе. Александр Герцен в «Былом и думах», если называть вещи своими именами, ненавязчиво похвалялся, что он, мол, нашел реальный «аналог» лермонтовскому Печорину некого Печерина, свободомыслящего юношу-студента, что-то пылко сочинявшего, сочинявшего, сочинявшего, а затем покинувшего Россию навсегда и ставшего где-то в Ирландии католическим монахом. Герцен, по сути дела «из любви к искусству» (чтобы увидеть лично и потом красочно рассказать как прав был юный гений, Лермонтов, как в России «душно» человеку с умом и талантом) даже писал письма этому Печерину, встречался с ним… Но тогда уже фанатик-католик, который публично жег протестантские Библии, Печерин этот все же мало походил на лермонтовского Печорина, одинокого разочарованного во «всем и вся» скитальца. Прототипа, увы, так и не вышло… Да, и не могло выйти. Лермонтовский Печорин персонаж насквозь выдуманный. Таких как он в реальной русской жизни не существовало. Да, были, конечно, праздные дворяне, которые пресыщались жизнью даже раньше, чем в нее по настоящему вступали и все норовили попробовать, все испытать, чтобы затем на все и наплевать, «проигрывая в карты» и своих крепостных, и свою душу. Но их образы далеко не так красивы и загадочны как образ Печорина из «Героя нашего времени». И вообще эти «герои нашего времени» Онегины, Печорины, Рудины, даже Обломовы персонажи, прежде всего, сказочные. Это какие-то романтические рыцари без войска, рыцари «лишенные наследства» из средневековых легенд… Наряжены они их создателями, конечно, в «русском стиле», но по сути своей они аляповато украшают российскую действительность, а не ярко отражают ее, как доказывала традиционная русская критика во главе с Белинским. Не хотели, традиционно не хотели в России признавать, что художественной литературой всецело правит вымысел, правит своевольная и прихотливая, а нередко необузданная, диковатая писательская фантазия. Эта фантазия создает и создавала не реальных героев «русской жизни» (или, допустим, немецкой жизни, китайской жизни…), а только некие красивые, обольстительные или, наоборот, ужасные, отвратительные тени и призраки. Однако, наивному читателю всегда кажется, что эти тени и призраки материально существуют, реально по жизни бродят он в них верит, а писателей, творцов этих призраков, этого вымысла обожествляет. И все это совершенно зря! Никаким самоучителем по жизни, никакой открывательницей истин художественная литература не является. Фактически литература находится в тягостном рабстве у произвола безудержной фантазии и жить без «вывертов» и «гримас» этой фантазии просто не может. Чему, если быть до конца откровенными, научили нас Толстой и Достоевский? _ Да, ничему не научили, живем как и жили, скорее даже еще суетливее, мелочнее и пошлее, чем в прежние эпохи! А что эти наши национальные гении проповедовали? В сущности, только общеизвестное: смирение, нестяжательство, веру в добро и красоту. Не будь их романы и иные творения сладостным художественным вымыслом, никто и не стал бы их особенно долго и всерьез слушать прописные истины, как известно, быстро надоедают. Так называемая жизненная мудрость русской классической литературы и ее так называемая философская глубина в весьма значительной степени обыкновенные мыльные пузыри, готовые лопнуть от любой серьезной критики в любой момент. Мы не шутим. Наша классическая литература преимущественно литература «больших идей». И мы убеждены, что при всех возможных исключениях и оговорках, во многом, очень во многом был прав Владимир Набоков, не воспринимавший всерьез «идейность» большой литературы и «литературу больших идей», ядовито посмеивавшийся над Достоевским, Горьким, Томасом Манном. Однако, сам-то Набоков в конце концов со всей своей верой в безидейное «чистое искусство» к чему пришел? К своей «Лолите», к апофеозу больного сознания, лелеющего и смакующего свои извращения как «самое дорогое» в реальной жизни, среди ее, якобы, всепожирающей пошлости. Этим и прославился, как известно, на весь мир. И этим, в сущности, Набоков славен в современном мире и до сих пор, поскольку «Лолита» его как бы то ни было есть действительно лучшее, наиболее художественно впечатляющее и убедительное из всего, что Набоков написал. Но признаемся себе честно: такая слава, увы, не самой высокой пробы, что-то родственное «славе» маркиза Де-Сада… Кстати, эта набоковская девочка, Лолита тоже призрак, своего рода сладостное эротическое привидение, посещавшее набоковские писательские грезы, а отнюдь не сколько-нибудь реалистический персонаж. Можно сказать, она слишком соблазнительно прекрасна, чтобы существовать на самом деле. Девочки возраста набоковской Лолиты, конечно, были, есть и будут, но они не феи, а еще достаточно глупые дети, и для того, чтобы наделять их даже в своих фантазиях чертами «фей любви» надо, увы, перечеркнуть в себе весь здравый смысл, а попросту говоря, в достаточной степени «рехнуться». Так что еще неизвестно, кто в конечном счете более был «не в себе», утонченно-изощренно-извращенно и бездонно похотливый Набоков или «жестокий талант» Достоевский, который своих героев с христианской любовью мучил и мучил, мучил и мучил, мучил и мучил… Достоевский проповедовал духовно светлые «большие идеи», но его сознание было вместе с тем не чуждо извращенного мучительства. Набоков эстетски отрицал любые «большие идеи» в литературе во имя «чистой красоты» , но и его сознание было не чуждо извращенного сладострастия, чреватого похотливо наглой эксплуатацией «детской плоти» и тем самым все тем же мучительством… Кричащие литературные противоположности сошлись в парадоксальном «поцелуе», равно свидетельствуя об одном в так называемой большой литературе очень часто торжествуют искусно воплощенные в художественное слово болезненные «вывихи» сознания и фантазий, принимаемые за откровения и художественные прозрения, тогда как оценивать их должна по большей части психиатрия. Художественная литература точка преломления безудержных фантазий, неуемного лицедейства (актерского подражания жизни во всех ее видах и формах) и торжествующего алогизма, «выворачивающего наизнанку» весь здравый смысл, который в жизни содержится. И это художественная литература, «изящная словесность» в своих лучших, на века запоминающихся проявлениях и достижениях, таких, например, как творчество Гоголя, Кафки, Джойса, того же Набокова. Что же говорить о литературе «второго эшелона» и «второго сорта»… Это нередко и даже чаще всего просто «мрак и бред», где каждый «творец» изгаляется в своих диковатых фантазиях как только может, что, надо сказать, и нравится массовому читателю, который и ищет в «читабельной» художественной литературе только способное поразить, ошеломить, озадачить (как «щелчок по лбу» среди бела дня), ищет, говоря по старинке, «эдакое», чтобы потом глубокомысленно, важно заявить: «вона оно как закрутил-то, господин сочинитель, чудно». Новую жизнь, настоящую, материальную, из крови и плоти художественная литература (и классическая, и, тем более, не классическая, с историческим предназначением «в макулатуру нашего времени»), естественно, не создает (из слов реальность не создается!), а жизнь старую, уже существующую не копирует и, если «краюшком» все же отображает порой, то, в сущности, так же «точно» как издевательская галерея кривых зеркал в парке культуры и отдыха… Так что же все таки литература тогда так неустанно творит? Ответ очевиден как ясный день: только тени и призраки, «бродячий» вымысел, способный закружить голову, замутить воду, одурманить, ошеломить и околпачить. В этом смысле и в этом «контексте» лучший и наиболее убедительный в своей роли литературный герой в нашей, ставшей классикой, литературе булгаковский Воланд со своей славной свитой «кудесников», берущий на себя роль мага и демиурга, а, в сущности, весь состоящий из упоительной «дьявольщинки», которую обиженный советской властью и необычайно талантливый писатель, Михаил Булгаков, с наслаждением выпустил «на волю», в жизнь, чтобы сполна отомстила она и его жестокой к талантам эпохе, и его недругам, и его более удачливым и пронырливым коллегам по «писательскому цеху» за ту вакханалию привилегий и удовольствий, которую они себе посреди советской бедности и бытовой неустроенности благополучно «урвали»… В одном из последних своих записанных интервью, уже незадолго до смерти, Борис Стругацкий заметил, некоторым образом комментируя явления нашей классической литературы, что в писателе должен быть необычайно развит актерский талант. Это очень верно. Писатель постоянно искусно мимикрирует в своем творчестве, как бы гримасничает и гримасничает, создавая «рожицы» (образы) своих героев как создавал их, в частности, Гоголь… И не случайно эти гоголевские «хари», эти Ноздревы, Собакевичи, Городничие и прочая «нечисть», так живучи, так легко, как привидения, «перескакивают» или «переползают» из эпохи в эпоху, что проницательный, зоркий на «нечисть» Бердяев более чем полвека спустя после появления этих гоголевских «харь» на «Свет Божий» назвал их с ненавистью и злостью мерзкими «духами русской революции» (революции 1917 года), о которой эти гоголевские «хари» на самом деле, сидя в своих поместьях и чиновничьих креслах в середине Х1Х века, и знать не могли, и ведать не ведали… И прав, увы, прав был Бердяев! Призраки тем и отличаются от живых людей, что они бессмертны. Стареть призраки просто неспособны, они только перевоплощаются и перевоплощаются… без устали и без конца. И видят эти призрачные, бесовские «хари» наши выдающиеся Гоголи и Гофманы, Кафки и Набоковы… и отображают, отображают.., смакуют и раскрашивают. И рождаются тогда в литературе не только глупые, пошлые и старые Коробочки, но и юные, нежные и сладостные Лолиты.., и бредят ими наши славные писатели, лелея «бесовщинку» в самих себе. Вы спросите: а как же наша «здоровая и честная» литература, где же наш «Буревестник» и наш человек, который «звучит гордо»? Как где? Известно где: в мусорной яме жизни и истории, большевикам, знаете ли, продались с потрохами… А где же князь Андрей Болконский? Где Пьер? Опять же, известное дело: в эмиграции с 1917 года, англичанами давно стали, то ли лордами, то ли лейбористами… А кто же остался-то, где наши нынешние герои? В который раз приходится повторять: известно где в животном мире. Вы почитайте Пелевина «Жизнь насекомых». Хороший писатель, правдивый и такой весь из себя отечественный, суверенный. Второй Платонов. Вместо «Котлована» у него «Чапаев и пустота» написана. Славная книга, веселая. На этом позвольте закончить нашу статью, поскольку место для таких статей как наша в нынешних журналах строго ограничено квота, знаете ли, новые правила, минкульт и минюст распорядились, «18+», забота о несовершеннолетних, борьба с гомосексуализмом в массах.., да, и вообще жизнь у нас и без литературных привидений и призраков полна чудес.
Комментарии: (комментариев: 0)   Читать далее...

Литературный журнал serglanskoe — Позвольте

любовная лирика
Позвольте вытирая руки этой фразой допить прозрачный стакан вашего взгляда и выйти в аквариум томной прохлады и извольте раздвинуть изящные шторы интимности ставится нежная точка в финале она совместима с улыбкой улыбки люблю они носят комфорт на усталых плечах за нами как слуги.
Комментарии: (комментариев: 0)   Читать далее...

Литературный журнал serglanskoe — Неизбежное белое утро

городская лирика
Неизбежное белое утро как смятая простынь на растерзанной за ночь кровати или примочка от боли озверевшим желаньям и их толкотне суете в подворотне сознанья где могут как в давке на площади в бешеный праздник вообще задавить если выйдешь с резиновым шариком счастья беспечно гулять попадая под грохот оркестра в котором и тонешь среди машущих рук и зияющих пятнами лиц на замызганном сером асфальте.
Комментарии: (комментариев: 0)   Читать далее...

Литературный журнал serglanskoe — Видишь ли

любовная лирика
Видишь ли я и тебя бы прилежно любил если бы оставался лежать на горячем песке у воды всю свою жизнь и она бы заснула у тебя на коленях пушистым котенком но я не живу в том краю где растут как грибы после славных дождей очень нежные чувства и вынужден плыть по холодному небу скомканным облаком гонимым неистовым ветром существующим только затем чтобы пух тополиный кружился чтобы платья у девушек летом пытались взлететь выше чем плечи прохожих а также чтобы зеленые листья шумели восторгом оваций до неподвижной как мертвое тело зимы.
Комментарии: (комментариев: 0)   Читать далее...

Литературный журнал serglanskoe — Старый Петроград

историческая лирика
Сирота в пальтишке силуэт двора-колодца молчание за ним окрик квартального надзирателя властный выворачивающий карманы и смех частый прыгающий со скакалкой незаконнорожденный ждать некого метла дворника на шаг опережая своего владельца равномерно двигается по двору растирая большие серые лужи уже вечер в окнах появились желтки ламп сгущаются сумерки и дребезжа звонит телефон старый с вертящейся ручкой.
Комментарии: (комментариев: 0)   Читать далее...

Литературный журнал serglanskoe — Осень приходит

лирика
Осень приходит как светлое чувство прохладой скользящей как призрак в тени пожелтевшей аллеи пустынного парка где нет никого кроме сгорбленной памяти утром сменившей портрет постаревшей мечты с голубыми глазами и фигурку Амура на розовой тумбе с тяжелой и острой стрелой.
Комментарии: (комментариев: 0)   Читать далее...

Литературный журнал serglanskoe — Вокруг земли проплыли корабли

лирика
Вокруг земли проплыли корабли когда они вернулись на рассвете все та же жизнь туманилась вдали все те же были женщины и дети и облака поверх высоких мачт все так же тихо и красиво плыли и слышен был все тот же детский плач и те же девушки смеялись и любили и это странно круглая земля конечно же такой же и осталась все так же зеленели тополя все то же небо куполом казалось и наша жизнь в которой все смешно по прежнему кружилась и кружилась и это ведь случилось так давно а может быть всего лишь снилось.
Комментарии: (комментариев: 0)   Читать далее...

Литературный журнал serglanskoe — Какая теплая сегодня тишина

лирика
Какая теплая сегодня тишина она как будто прилипает к телу и солнце ее гладит и большие опять повисли в небе облака пузатыми домами без дверей где можно жить и ангелам и душам а нам нельзя мы навсегда остались их провожать глазами на земле.
Комментарии: (комментариев: 0)   Читать далее...

Литературный журнал serglanskoe — Город тот был на реке печали

Город тот был на реке печали и она катила свои воды в голубое море тишины в городе была святая башня вся из очень синего стекла и на ней стоял холодный ангел провожая в вечность облака и была у ангела надежда старая и добрая как мир что когда-то унесут на небо на руках весь город облака.
Комментарии: (комментариев: 0)   Читать далее...

Литературный журнал serglanskoe — Альбом Истории

философический этюд
Элегантные стальные рыцари щеголевато поблескивающие на вечернем солнце мрачноватые как долгие тени монахи оттесняемые пестрой придворной толпой к скучному закату средневековья и король размягченный славой и величием красующийся на золотом троне вокруг которого утонченно мельчат в движениях и мыслях упоительные вельможи изысканные до приятного головокружения. Хотя приходится застыть для последнего снимка деловито обмакнуть палец в слюну и нехотя открыть следующую страницу Истории исписанную неровным почерком Нового Времени с невнятным бунтарским порывом на полях залепившим большущими проклятиями несколько последних строк чтобы подарить их голосистому будущему где уже расположились для начала любовной игры энергичные кариатиды кубизма и угрожающе раскачиваются на крепнущем ветру революции увесистые футуристские кулаки.
Комментарии: (комментариев: 0)   Читать далее...

Литературный журнал serglanskoe — Вслед за закатом в пиджаке бардовом

стихи о любви
Вслед за закатом в пиджаке бардовом который уходил не обернувшись легко смеясь к нам приходила ночь в своем прозрачном легком синем платье которое летало на ветру и падало к ее ногам бесстыдно со множеством горячих нежных звезд вокруг большой таинственной луны глядящей в мир огромным желтым глазом и шепчущей заветные слова о той любви в которой все на свете позволено ведь мы обычно любим совсем не так как велено любить.
Комментарии: (комментариев: 0)   Читать далее...

Литературный журнал serglanskoe — И остались в руках у меня

философская лирика
И остались в руках у меня лепестки от увядших цветов ничего не случилось на сцену пришел мрачный клоун снял шляпу рассмеялся всем зрителям прямо в лицо и швырнул эту шляпу под купол старинного цирка и сказал это солнце молитесь теперь на него еще долго стоял он на сцене и долго смеялся.
Комментарии: (комментариев: 0)   Читать далее...