— Он в последнее время нервный, может так?

— Костик, голубчик, вы ведь не причините нам вреда?

Костик поерзал на стуле:

— Нет.

— А себе?

— Нет.

— А иммуществу?

— Я что псих по вашему?

— А что ж вы шалите, вон сестрички на вас жалуются...

— Сестрички? Ничтожные бездарности! Что они понимают в литературе!

— Ну скажите, зачем вы исписали простыню?

— Там 107я и 108я главы моего нового шедевра.

— Нетленка на простыне? Оригинально.

— И не вздумайте ее постирать, мои авторские права засвидетельствовал Энштейн из восьмой палаты. Я в Гаагский суд пойду!

— Пешком?

— Нет, доктор, на крыльях вдохновения, по воздуху очевидного таланта полечу, с пером в руке.

— Хорошо хоть перо в руке. Не волнуйтесь, вашу простыню мы определим под стекло и сдадим в музей. Сохраним, так сказать, для потомков.

— Вот это дело! Давно бы так. Из «Премии Букера» мне не звонили?

— Нет. А должны?

— Обязаны! Уже давно обязаны!

— Костик, а где вы достаете ручки и карандаши, мы же все у вас отобрали?

— Ха, но пасаран, доктор! Последнюю ручку я выменял на сахар у партизан со второго отделения.

— У «Освободителей Гандураса»? Ну и как у них там?

— Тревожно. Анатолий снова разбил градусник.

— Понятно. Костя, а сколько всего у вас, э-э-э, произведений?

— Не — э-э-э, а произведений. Не скупитесь на похвалу, док, я же видел как вы перечитывали мою наволочку со стихами.

— Наволочка удачная, не спорю. Так склько же?

— У меня 39 великолепных романов, двадцать одна совершенно убийственная повесть, 222 глубоких эссе, шестьсот один потрясающий стих, 735 миниатюр, а рассказы...

— Достаточно, Костик, не заводитесь. Вы я вижу много работаете.

— Непокладая!

— А сейчас над чем работаете?

— Я не работаю, я творю.

— Хорошо, так что же вы вытворяете?

— Надо было простыню прочитать.

— Там только две главы.

— Все вопросы к Жанне Аркадьевне, это она, зараза, поломала последнюю ручку!

— Так вы уже на стенах писать начинали, знаете сколько ремонт стоит?

— Для искусства стен не жалко!

— Так может стоит написать что-то одно, великое, поработать над этим произведением, создать персонажей, наделить их характерами и т.д.

— Что-то одно??? Да что вы такое говорите, доктор! А что потом? Что дальше? А дальше мрак и бесславие, конец пути, плаха. Порыв души угаснет в мрачной камере одиночества, задохнется в бытовой пыли серой жизни, жизни без пера. Этот сюжет уже написан, док, написан кровью на надгробии таланта. О! Хорошая строчка, надо записать. Доктор, дайте ручку.

— Что, простите?

— Ручку можно?

— Да-да, конечно. Ой, что вы делалете, Костя?! Это же фотография моей супруги.

— Мои строки ее увековечат!

— Не царапайте стол!

— Стол уйдет с аукциона за 1000000000000000000000000 евро.

— Жанна Аркадьевна, санитаров, скорее, он на стены переходит!

— Боже! Я просто гений, каждое слово весомо, стиль безупречен, легкость слога поражает....

— Миша, свяжите ему руки, Саша, смотрите чтобы он не проглотил ручку, как прошлый раз.

— Ага, сволочи! Вам не сдержать моего таланта! Во прозе моей суть жизненая, в поэзии души восторг! А вы засранцы грязными лапами... пусти... ах ты гад... Все равно я буду писать! Если прийдется собственной кровью на бренном теле!

— Миша, вольмите кляп, его вопли плохо сказываются на поведении больных! Жанна Аркадьевна, вколите ему два кубика....

— Да его с этих лекарств глючит, вот он и пишет фигню разную.

— Не говорите так, стихи на наволочке хорошие, только местами ритм сбивается.

— Да, а рифма «перебежала — ускакала»?

— А что, интересная находка.

— Доктор, вы шутите?

— Разве? Ладно, уводите Костика в палату. И принесите простыню.

— Зачем?

— Там 107я и 108я главы.

— Да ну! Когда прочитете мне дайте.

— Конечно, как всегда.