— Спокойной ночи, мамочка! – еле слышно шепчет он ей в ответ, укутанный своим подарком — новым верблюжьим одеялом.

Глаза его уже слипаются, а с розовощекого лица всё еще не сходит улыбка.

Это был его день рождения. Мите исполнилось 4 года.

Перед сном Митенька вспоминает, что произошло сегодня.

Он вспоминает, как утром бабушка (по секретику) подарила ему крестик. Настоящий. Золотой. Когда они остались одни, она усадила его на свою высокую кровать и достала из-под подушки цветастый платочек, в который был завернут подарок. Мама с папой, правда, всегда ругали бабушку за ре-ли-ги-оз-но-сть и повторяли: «Не дай бог кто узнает - всех посадят, и Митька останется сиротой». Поэтому Митенька никому не скажет про бабушку и крестик. Даже другу Ситнику.

Она летела на уровне вторых этажей. Летела беззвучно, хотя в ее ушах свистел ветер. Двигалась медленно, чтобы не задеть ненароком провод или вывешенное белье. А ей так хотелось быстрого полета, чтобы в ушах - не свист, а адское завывание, чтобы взмывать и проваливаться и снова взмывать и чувствовать себя свободной.

Митенька вспоминает и про то, как, готовясь к приходу гостей мамочка разбила фарфоровую чашку из старого сервиза. Чашка была перламутровая, пузатая, с нарисованными ангелами и цветами. Митеньке всегда казалось, что когда никто не видит, ангелочки сходят с рисунка и, скатываясь по пузатым фарфоровым бокам, купаются в остатках чая. Из нее очень любила пить чай бабушка. Когда чашка разбилась, мамочка всплеснула руками и послала Митеньку за совком и веником.

— На счастье, - сказала мамочка, выбрасывая осколки в мусорное ведро. А Митенька подумал: «Что же теперь будет с ангелочками? Наверное они вернутся на небо».

От обиды и ненависти она завизжала. Завизжала так, что всё, что мучило ее, внутри ее тела сжалось до размеров песчинки, а потом вместе с задушенным воплем выплеснулось наружу. Она ненавидела всеми своими силами. Она желала ненавидеть и мстить.

А потом был самый праздник. Как у взрослых. С салатом, пирогом с яблоками и мороженым. И все митины гости пришли с подарками. И все играли в прятки, жмурки и фанты. Было забавно. А когда стемнело, гости стали расходиться по своим домам и квартирам. У Вени папа пишет книги, он – известный ли-те-ра-тор, они живут этажом выше. Ирочкина мама, которая работает в ли-те-ра-тур-ном журнале, тоже недавно получила квартиру в этом же доме. Митин папа – дра…, драма…, тоже что-то сочиняет, и мама пишет, и даже ругает кого-то или, наоборот, хвалит. Они хорошо работали, поэтому им дали отдельную квартиру в новом доме. Теперь у Мити есть своя комната. И много игрушек, и новое верблюжье одеяло.

Сдерживать и уговаривать себя у нее больше не было сил. Она бесновалась, носилась туда-сюда, будто не находя себе покоя, а в голове ее убийственным вихрем рождались всё новые и новые дьявольские козни. Её уже было не остановить.

«Хороший у меня день рождения! Веселый!» — думает Митенька, проваливаясь в сон…

И снится ему, что он тихонько пробирается на кухню, где в буфете за стеклянными дверцами стоит банка с превкусным абрикосовым вареньем. Митенька пододвигает скрипучий венский стул и пытается достать банку. А под руку попадает та самая пузатая чашка, из которой любит пить чай бабушка. Митенька машет ручками, пытается поймать вёрткую посудину, но чашка всё- равно падает на пол и со звоном разбивается. Дзинь-дзинь-дзинь. И нарисованные ангелочки слетают с белоснежных осколков и начинают кружить в воздухе и петь. Дзинь-дзинь-дзинь. Митенька боится, что сейчас войдет мама и станет его ругать. «Тихо, тихо!» – шепотом просит он ангелочков. Но они продолжают петь. Дзинь-дзинь-дзинь… Дзинь-дзинь-дзинь…

Разъяренная, свободная в своей ненависти, она била и крушила, била и крушила. Вкладывала в удары все свои силы, и с каждым взмахом руки становилась сильнее. И звук разбивающегося стекла был для нее сродни победной песне. В этой мести она сжигала свою ненависть.

Митенька понимает, что звук взаправдашний, что он уже проснулся, и что где-то на самом деле разбили окно. Он садится в своей кроватке с сеточными боками и прислушивается. Ему становится страшно и хочется прижаться к маминой груди.

– Стекла бьют, – успокаивает он себя, но на всякий случай зовет. – Мама!

Никто не отзывается, и мальчик тихо-тихо, почти одними губами говорит:

– Мама, я боюсь.

На окне чуть шевелится шторка. «Это ветер», - обычно успокаивала мама.

—Я боюсь – еле слышно повторяет Митенька и вдруг ему становится холодно и он дрожит и мгновенно покрывается колючими мурашками. Митенька готов вот-вот расплакаться. Ему кажется, что он остался один на свете, а из-за занавески сейчас вылезет рогатый бука и утащит за собой. И Митя никогда больше не увидит ни папу, ни маму, ни бабушку.

В детской рядом с окном из ниоткуда раздается голос какой-то тетеньки:

– Не бойся, не бойся, маленький! Это мальчишки стекла били.

– Из рогатки? – спрашивает Митенька, вслушиваясь в голос, и вдруг перестает дрожать. Голос похож на мамин, только другой, как будто у тети болит горлышко.

– Из рогатки, из рогатки. А ты спи!

– Это Ситник, – догадывается Митенька, – у него есть рогатка.

– Ну, конечно, он!

Митеньке не понятно: голос есть, а тети нет. Может быть, она спряталась за штору, или залезла в шкап? Митенька смотрит на двери и заговорщицки спрашивает:

– А ты где, тетя?

– А меня нету. Я тебе снюсь.

– Я так и думал, – серьезно говорит Митя. Он уже взрослый. Он стал старше на год.

– Ты ложись, – голос невидимой тетеньки успокаивает и убаюкивает, – подложи руку под щеку, а я тебе буду сниться.

– Ну, снись, снись, – соглашается Митенька, откидывается на подушку и кладет руку под голову.

– Я тебе сказку расскажу, – Митенька чувствует, что тетенька невидимой горячей рукой дотронулась до его головы, – была на свете одна тетя. И у нее не было детей, и счастья вообще тоже не было. И вот она сперва много плакала, а потом стала злая…

А Митенька уже спит, ему снится, как в небе над его домом пролетают быстрые всадники на черных лошадях. И скачут, и скачут, и скачут….